Я стояла возле окна и ждала, пока появится черная машина Никиты. Нервно теребила шторку, выглядывая во двор не моргая, аж глаза не заслезились. Наконец, когда уже затекли ноги, автомобиль припарковался у подъезда, я дождалась, пока Ник окажется на улице, и кинулась на кухню. А теперь главное сделать всё аккуратно и незаметно. Да простит меня папа за порчу квартиры, но это для благих целей.

Я не сдержал улыбку, выбегая на улицу. Сломать розетку? Боже, как же это в её духе! Так же, как засунуть в замочную скважину жвачку, чтобы отменили урок. Или выдернуть велосипедную цепь, чтобы я пришел поздним вечером, потому что ей скучно. Я знал каждую её уловку, но всегда делал вид, что не понимал. Был готов и на шухере постоять, и из дома улизнуть. Но не думал, что сейчас, став взрослее, она все ещё способна на это.

И про ее одноклассницу я знал. Ульяна оказалась на редкость болтливой, и рассказала о поступке Васи почти сразу. Но я не злился. Я думал, что она ревнует, и отнесся к этому с присущим влюбленности энтузиазмом.

А теперь она думает, что я обижен на это. Да я даже не вспомнил бы Ульяну, если бы она не сказала. Да, встречались недолго. Но как началось и закончилось, а ещё что было между этим — я не помню. Не до отношений мне было, но все же влез в попытках забыться. Не забылся.

То время прошло в тумане. Я ждал звонка, сообщения, возвращения на каникулах. Под стук сердца брал трубку на незнакомые номера, думая, что Вася просто сменила телефон. Но каждый раз слышал в динамике не её голос. Сталкивался во дворе с её родителями и думал, что сейчас они скажут — она потеряла телефон, просит твой номер. Но они молчали.

А потом я перестал ждать. Но номер не поменял, ещё храня маленькую, тухлую надежду. Но она не позвонила. Она вычеркнула меня из своей жизни, а теперь пытается поговорить. Для чего? Неужели Вася думает, что я все тот же пацан, который пойдет за ней и в огонь, и в воду. От того меня ничего не осталось, кроме воспоминаний. Но и они со временем тускнеют. Осталось дождаться, когда она снова уедет, и я опять продолжу забывать.

Я остановился у своей машины, решая — вернуться домой или уехать. По старой привычке поднял глаза на окна второго этажа. В прошлой жизни я так делал каждый вечер, когда провожал Васю до дома. Дожидался, пока в её комнате загорится свет, и только после этого уходил. Это был мой ритуал, о котором она не знала. Если бы я сказал, что беспокоюсь, она бы назвала меня параноиком. Она никогда ничего не боялась, в отличие от меня. Я боялся потерять её и нашу дружбу. Единственное, что не давало мне развалиться окончательно.

И вот, спустя много лет, когда я все-таки развалился, я снова, как тот мальчишка, задрал голову. Из окна второго этажа на меня смотрела Вася. Не отошла, заметив мой взгляд, не спряталась за шторой. Я выругался про себя и отвернулся первым.

Нет, второй раз я на это не поведусь. Любовь прошла, осталась в прошлом. Теперь на неё у меня нет ни времени, ни сил. Озорную девчонку любила юная, глупая версия меня. Мальчишка, который не понимал значение слова «манипуляция» и позволял себе быть чьей-то игрушкой.

Крепче сжав ручку ящика с инструментами, широкими шагами я ушел домой. Туда, где нет места для посторонних мыслей. Туда, где я научился выживать.

Работа давно стала моим спасением. Я устроился в автомастерскую сразу после армии, и первое время проводил в цеху практически сутками. Желание не возвращаться домой помогло мне научиться, набраться опыта и стать одним из лучших автомехаников, несмотря на молодой возраст. Ко мне пригоняют крутые тачки, оставляют хорошие чаевые ради моей самой главной мечты. Когда-нибудь, после смерти отца я уеду отсюда, куплю себе дом и начну новую жизнь. Моих накоплений уже хватает на это, потому что моя «семья» получает лишь базовый минимум — продукты, коммуналку и прочее, чем я пользуюсь сам. Но пока мать нуждается в присмотре, я не могу её бросить.

Моя мама всегда была лишь функцией в семье. Она вышла замуж за отца с уже убитой самооценкой, посчитав, что лучшего кандидата на её сердце не найдет. Бабушка рассказывала, как однажды мать попыталась уйти после скандала, но родители запретили ей. Не приняли с тогда ещё маленьким мной. Побоявшись остаться на улице с младенцем, она не ушла. Я спрашивал бабушку — почему они не вытащили собственную дочь из рабства? Почему позволили своим внукам расти в атмосфере абьюза и тирании? На что я получил стандартный для старшего поколения ответ — раньше рушить семьи было не принято. Бьет — значит, делаешь что-то не так. Я ненавидел их. Пока мои друзья, заласканные бабушками и дедушками, хвастались очередными подарками от них, я тихо ненавидел их. Они сломали много жизней, выбрав стереотипы, а не собственную дочь.

Зная, что мама делала попытки уйти, а потом просто смирилась, не имея выбора, я испытываю к ней жалость. И желание защитить, дать ей хоть несколько последних лет прожить в спокойствии и мире. Только ее психика давно не в норме. Здоровье от бесконечной борьбы тоже. Но увезти себя она не позволяет, потому что привязанность к дому и отцу слишком окрепла на годы выживания.

Отец не позволял матери быть с нами ласковой, считая, что мы вырастем девчонками. Нас с братом воспитывали в строгости, в правилах и запретах, а наказания были порой настолько сильными, что приходилось пару дней пропускать школу. Мне, как старшему, доставалось больше. Да и в целом брат рос спокойнее, усвоив главные правила дома уже с пеленок. Может, и я бы стал таким, если бы не одна бунтарка, которая очень любила приключения.

До сих пор помню, как однажды Вася дернула меня гулять практически ночью. Поссорилась с родителями, решила устроить бунт. Я не мог отпустить её одну, поэтому незаметно улизнул из дома, и всю ночь мы провели на улице. Потом я вернулся, столкнулся в прихожей с отцом… В тот день я впервые дал отпор. Не потому что он поднял руку, а потому что попытался запретить мне общаться с Васей. Я был готов терпеть любые унижения дома, но прекратить с ней общение — нет. Только наша дружба была светлым пятном в том аду, в котором я жил. Только ради неё я оставался мальчишкой, не скатываясь в депрессию.

Я много раз задумывался — люблю ли я мать, или мной движет только жалость. Откопать ответ внутри себя я так и не смог. Да и вообще — способен ли я любить, если это чувство связано с последующим расставанием? Именно так произошло с Васей, а потом и с братом.

У меня высшее экономическое образование, полученное в крупном московском вузе, опыт работы маркетологом четыре года и ещё столько же я занималась продажами на маркетплейсах. У меня была, пусть маленькая, но собственная компания, несколько человек в подчинении и огромные планы на развитие. А теперь я вынуждена работать продавцом в магазине. Пока другие взбираются по карьерной лестнице, я с неё спускаюсь, перешагивая через несколько ступеней.

И всё почему? Я не знаю. Может, просто не повезло, может я замахнулась на недостижимое. Говорили мне — аккуратнее, не надо торопиться, но я не слушала. Вложила весь доход в другое направление, и оно прогорело. А вместе с ним и я. Тошно вспоминать, как хваталась пальцами за остатки бизнеса, но он утек, как вода. Еще обиднее думать о продаже личных вещей — машины, украшений, одежды. Я боролась до последнего, пока не пришло время платить арендную плату.

Глупо это. Не стоило и начинать, не имея финансовой подушки. Захотелось роскошной жизни, самостоятельности, больших счетов. А пришла к раскладыванию шоколада на полки, пока мимо проходят бывшие одноклассники. Хуже и придумать сложно.

Но сидеть дома без дела я больше не могла. В нашем городе выбор работы не велик, и пришлось согласиться на ту, где не требовалось ничего, кроме целых ног и рук. Накоплю деньги и снова уеду отсюда, потому что мне здесь нечего делать. Родители делают вид, что ничего не произошло. Старый друг делает вид, что я — мебель.