Никита поднял глаза поверх телефона, и мы столкнулись взглядами. Я все еще не могла двинуться с места, сжимая сумку в руках. Да что же происходит? Почему становится все сложнее и сложнее?

Решительно взяв себя в руки, я двинулась к машине. В салоне оказалось тепло и приятно пахло мужской туалетной водой.

— Как дела? — сказал Никита и завел двигатель.

А у меня свело горло от неожиданности. Он заговорил первым! Спросил, как дела, а не упрекнул в дурацком поступке.

— Нормально, — как можно легче ответила я.

Краем глаза взглянула на Никиту — стоит ли сказать ему, что видела его родителей в магазине? Наверняка, он знает, и подумает, что я его дураком выставляю. На может же он не знать, где работает его мать. Это даже представлять глупо.

Поговорить, сказать правду… Что я должен был выдать Наде? «Ты знаешь, мне нужен твой ребенок, чтобы снова стать человеком? Чтобы убедиться в том, что я не превращаюсь в своего отца? Потому что я понимаю, как тебе тяжело, и ты нуждаешься в поддержке?». Что из этого я должен произнести, чтобы это прозвучало логично, правильно и честно.

Я стоял на улице и ждал, пока загорится свет в комнате Василисы, но мыслями был не здесь. Слишком сложно вмешиваться в жизнь человека, который этого не хочет. Наде нужен Кирилл как опора, как мужчина, с кем они делили боль на двоих. А теперь он ушел, оставив её одну с болью, проблемой и невыносимым выбором.

В окне загорелся свет, но быстро погас. Я оставался возле машины и смотрел наверх, задрав голову. Ждал, что зашевелится шторка, и Василиса выглянет на секунду. Глупо это, конечно, я бегал от неё, а теперь забираю с работы и стою под её окнами. Должен делать наоборот, но отрицать свое влечение становится все сложнее. И снова я возвращаюсь в то время, когда она видела во мне друга Ника, а я, как дурак, надеюсь на какое-то чудо.

Останавливая себя от потока мыслей, я оттолкнулся от машины, и собрался уйти домой, но меня привлек яркий свет в салоне. Пригляделся через окно и на коврике рядом с пассажирским сидением заметил телефон. Хмыкнул в ответ на воспоминания о том, сколько раз Вася теряла свои вещи самым нелепым образом. Как-то мы весь вечер искали телефон в кустах возле реки, пока он спокойно лежал в её комнате.

Я достал телефон, и экран загорелся в моих руках. На заставке фотография, от которой в легких сразу закончился воздух. Вася в красивом белом платье возле барной стойки — с ярким макияжем, распущенными волосами и широкой улыбкой. Красивая настолько, насколько это вообще возможно. Я засмотрелся в светящиеся глаза, что смотрели прямо на меня. Так вот ты какая, столичная Василиса. Совсем другая. Взрослее, ярче, опаснее для моего сердца.

С трудом оторвав взгляд от фотографии, я заблокировал экран и снова посмотрел на темные окна. Она, возможно, уже спит. Или нет. Я мог отдать ей телефон утром, перед работой, но уже уверенно шел к подъезду и принудительно открывал дверь.

Я поднялся на второй этаж и застыл перед дверью. Наверное, это плохая идея врываться в такое время, даже чтобы отдать утерянную вещь. Нерешительно поднес сложенную в кулак руку и постучал костяшками. Подождал несколько секунд, но за дверью не донеслось ни звука, и я постучал ещё раз.

Послышался шум, потом щелкнул замок, и я отступил от двери. Через образовавшуюся щель выглянула Василиса. Я сначала, совершенно не контролируя себя, окинул взглядом ее фигуру, спрятанную за тонкой короткой пижамой. Потом заставил себя смотреть на лицо, и первое, что я заметил — заплаканные глаза.

— Ник? — тихо произнесла она хриплым голосом.

— Ты телефон выронила в машине.

Я протянул ей телефон, и она схватила его, касаясь моих пальцев.

— Спасибо, — сказала Вася, не встречаясь со мной взглядом. — Там будильник, утром проспала бы.

Я отпустил телефон, и она прижала его к себе. Поежилась от сквозняка, тянущегося от окна, и хотела уйти. Внутри крикнула старая привычка или новая зависимость — я не понимал, но обдумывать было некогда.

Сделав шаг к Васе, я схватил её за локоть, заставляя остановиться. Она замерла, обернулась и, наконец, посмотрела на меня. Не теми глазами, что светились на фотографии. Грустными, с застывшими капельками слез на нижнем веке.

— Что с тобой? — Я не отпускал холодную руку, крепко взявшись за неё пальцами.

— Что? Ничего.

Вася попыталась мягко высвободить руку, чтобы вернуться домой и продолжить терзать себя. И я должен был отпустить её, позволить уйти, потому что это не мое дело, мне нужно держать дистанцию, не подпускать к себе и не подходить самому. Вот только тело совсем не слушало разум, рука потянула Васю на себя, заставляя выйти на площадку.

— Ты плакала. Я вижу.

Она посмотрела на меня, тут же скуксилась, и по щекам потекли слезы. Ладонями быстро закрыла лицо, и зарыдала так, что мне стало больно. Не позволяя себе думать — что правильно, а что — нет, я прижал Васю к себе и затолкнул в квартиру. Дверь позади захлопнулась, погружая коридор и нас в темноту.

Всхлипы и дрожь рвали сердце на кусочки, убирая на задний план обиды, решения, оставляя только чувства. Желание утешить, защитить, помочь. Я крепче обнял Василису за спину, пока она вжималась лицом в мое плечо.

— Я неудачница, — тихо сказала она, задыхаясь от слез. — У меня ничего не получается. Я всё потеряла. Всё!

Я хотел сказать, что не всё. Что я здесь. Я рядом. И готов быть рядом, если она пообещает больше никогда не уезжать. Но молчал. Лишь бешеный стук сердца говорил за меня — о моем волнении, о переживаниях и реакции на эту вынужденную близость.

Вдали коридора вспыхнула полоска света, и сразу раздались шаги. Открылась дверь, и в нашу сторону удивленно посмотрела мама Василисы. Она туго завязывала пояс халата, пытаясь сонными глазами рассмотреть, что происходит.

— Никита? Что случилось? — тихо сказала тетя Таня.

Вася от голоса матери резко втянула воздух носом и вздрогнула. Её пальцы сильно сжали мою футболку, будто боясь, что я оттолкну и уйду.

— Все нормально, теть Тань, — ответил я.

— Точно? — Она окинула нас взглядом, задержавшись на дрожащей спине дочери.

— Да, отдыхайте.

Тетя Таня ещё пару секунд смотрела на нас, потом медленно отступила назад и скрылась в комнате. Только когда дверь закрылась, и в коридоре снова стало темно, Вася разжала пальцы. Но дрожать не перестала.

Придерживая за плечо, я подтолкнул ее к комнате. Василиса покорно двинулась с места, медленно успокаиваясь.

В её комнате ничего не изменилось за восемь лет, и я по старой памяти довел Васю до кровати. Заставил лечь и накинул сверху одеяло. В окно, то самое, на которое я всегда смотрел, падал яркий лунный свет, не давая заплаканному лицу спрятаться в тени.

Я проснулась под звонок будильника с ощущением, что кто-то тяжелый сидит на моей голова. Череп сдавливало со всех сторон огромными тисками, а отекшие веки почти не поднимались. Вчерашний вечер приходил обрывками, я не могла понять — сон это или нет. Думать было больно.

С трудом оторвав неподъемную голову от подушки, я села. Дождалась, пока невидимые молоточки перестанут стучать по мозгу, и встала. С трудом передвигая ногами, дошла до душа, и прохладная вода сделала чуть лучше. Только в зеркало смотреть не хотелось — как замазывать огромные мешки под глазами я не знала.

На кухне меня уже дожидалась кружка с кофе. Мама заботливо пригласила меня за стол, и я даже не успела удивиться приготовленному мне завтраку, как передо мной оказалась тарелка с бутербродами. Кругляшки батона, майонез, ломтики огурцов и ветчина — всё как я люблю.

— Спасибо, — сказала я и мой голос оказался хриплым, будто натертый песком.

Аромат свежесваренного кофе обволакивал пазухи носа, проникая сразу в больную голову. Думать не хотелось ни о чем, и то, что в этом доме появился настоящий, а не самый дешевый кофе, я тоже пропустила мимо внимания. Родители сидели за столом молча, лишь громко дышал отец и водила пальцем по блюдцу мама.