Эта мысль натолкнула на другую — а что, если я тоже испытывала к Никите нежные чувства, но не понимала этого? Ждала каких-то бабочек в животе, особых эмоций, думая, что это и есть любовь. А на самом деле это нечто другое. Это тишина внутри, спокойствие, желание быть ближе.

Я никогда не представляла нас парой, потому что мы были близки по-другому, и намного сильнее, чем многие влюбленные. Вдруг я просто хотела думать, что люблю его только как друга? Я не понимала этого.

Сейчас, глядя на взрослого Никиту, я тоже не понимаю своих чувств. Мне снова хочется его обнимать, быть рядом, говорить с ним или молчать — неважно. Но теперь мне ещё хочется не отпускать его. Чтобы он не уходил. А когда уходил, то быстрее возвращался.

Я работала с мыслями о Никите — человеке, что был рядом, даже когда я уехала. А я так и не сказала ему спасибо за это. Всегда принимала его присутствие как должное, не понимая настоящей ценности друга.

В обеденное время я пошла на перерыв. Покупателей в зале было мало, день выдавался на удивление спокойным. Работать в графике со стабильными выходными мне нравилось больше, оставалось время на всякие дела вроде починки пирса или знакомства с Надей.

Я вырулила на склад, бесшумно прошла мимо стеллажей и внезапно услышала шепот. Между ним прорывался тихий всхлип, на что шепот становится громче и злее. Обойдя полки, я по звуку вышла в закуток — там хранились непопулярные товары, и персонал заходил редко.

Передо мной открылась картина, от которой я застыла на месте, как вкопанная. В самом углу стояла заплаканная тетя Маша, а рядом с ней, крепко держа её за плечо, злился её муж. Он что-то шептал ей таким тоном, что мурашки бежали по коже. Там были угрозы, оскорбления — до меня долетали только обрывки фраз. Она, как маленький ребенок, сжималась в углу и казалась совсем крошечной рядом с высоким дядей Сережей.

Я не знала, что мне делать. Вмешиваться в их семью не имела права, но и оставить так не могла. А когда он занес вторую руку над головой женщины, решение пришло само.

Я уверенно и громко шагнула к ним и совершенно машинально перехватила его руку в воздухе.

— Вы что делаете?! — произнесла я, держа отца Никиты за запястье. — Отпустите её!

Он обернулся, и на злом, красном лице было столько ярости, что я сама чуть не сжалась от страха. Но не показала этого. Ещё крепче вцепилась в него, не позволяя ударить жену.

— Не лезь! — прошипел он голосом змеи, прожигая меня ненавистным взглядом. — Это не твое дело!

Тетя Маша всхлипнула, её дрожащие руки убрали волосы с заплаканного лица. Осознание приходило медленно, но уверенно — тот скандал в магазине был нормой для их семьи. Вот о чем она говорила, вот почему так злился Никита.

— Отпустите! — тверже сказала я и потянула руку на себя, не давая ударить её.

Он упирался, его сила была точно не равна моей, но отступать я не собиралась.

— Я сказала, отпустите её! Быстро! — почти крикнула я. — Иначе я сейчас позвоню Никите!

От имени сына он сначала напрягся сильнее, а потом резко расслабился. Так резко, что по инерции мои ладони понесли его руку на себя. Когда его сжатый кулак прилетел мне по лицу, перед глазами запрыгали звездочки. Боль обожгла, в голове зазвенел колокол. Непроизвольно вырвался стон, и я приложила холодные пальцы к щеке.

Тетя Маша испуганно ахнула. Дядя Сережа не выразил ни капли сожаления и даже не попытался извиниться. Он скривил лицо, глядя на меня, и отступил. Через пару секунд скрылся за стеллажами.

— Сейчас, девочка, потерпи, — затараторила тетя Маша и тут же убежала.

Я проморгалась, прогоняя мушки перед глазами и звон в ушах. Помогало плохо. Не двигалась с места от шока и боли, пока тетя Маша не прибежала назад и не сунула мне в руки замороженные овощи. Я приложила холод к щеке, и боль медленно начала отпускать.

Она смотрела на меня испуганно, жалостливо, потом обернулась, вернула взгляд ко мне, снова обернулась. Вела себя, как загнанный зверек, дрожа, будто в холодильнике.

— Не рассказывай Никите! — быстро сказала она.

Именно это я и собиралась сделать, как только доберусь до телефона.

— Что значит не рассказывай? — Я нажала пакетом сильнее и снова застонала. — Он пугает вас, пытается ударить. Никита должен знать!

Я с трудом доработала до конца дня, тщательно пряча от начальства и покупателей расплывающийся на лице синяк. Не смотрелась в зеркало, но чувствовала, как жжет и неприятно подергивает скулу.

Меня никогда не били — это факт. Может, в детстве с малышней делили игрушки через синяки, но так, чтобы по-настоящему не было. И от этой мысли мне становилось только хуже. Я непроизвольно представляла, как злой отец замахивается на маленького Ника, как он сжимается от страха. А потом бежит гулять и делает вид, что все в порядке.

Сколько же всего он скрывал от меня…

С трудом взяв себя в руки, я переоделась и пошла на выход. Тетя Маша ушла, её муж больше не появлялся после нашего разговора. Я очень надеялась, что не сделала хуже. Вдруг он обозлился, пришел домой и…

Я отмахнулась от неприятной мысли и вышла на улицу. Прохладный осенний ветер ударил в лицо, охлаждая ещё горячую щеку. Напротив входа стояла машина Ника, и, увидев его, мне стало только хуже. Я хотела, чтобы он приехал, но противные картинки перед глазами вызывали дрожь. Вот бы обнять его, сказать, что я понимаю боль, с которой он жил эти годы. Но тогда мне придется рассказать всё, а я обещала этого не делать. И как промолчать, если я не умею?

Спрятав лицо в воротник кофты, я села в машину.

— Привет, — сказал Никита и не торопился заводить двигатель.

Я кивнула, быстро пристегнулась и сжала губы. Молчать!

— А что это у тебя? — прозвучал вопрос, который я больше всего боялась.

— Где? — Я прикинулась дурочкой и отвернулась к окну, делая вид, что рассматриваю тротуар.

Господи, ну езжай ты уже! Не нужно ни о чем спрашивать, не заставляй меня врать!

— Василиса, — строгим голосом позвал Никита и его пальцы уверенно схватили мой подбородок.

Он повернул мое лицо к себе и уставился на синяк. Хмурился, изучал его как таблицу Менделеева, словно моя кожа рассказывала историю произошедшего.

— Что случилось? — спросил Никита и отпустил мое лицо.

— Да ничего особенного, — отмахнулась я. — Коробку на складе потащила с верхней полки, и она упала на меня. Ты же знаешь, какая я неуклюжая, вечно то падаю, то роняю что-нибудь.

Я заставила себя захлопнуть рот и перестать нести ерунду.

— Ладно, — тихо сказал он и, на мое счастье, повернул ключ.

Я мысленно выдохнула и откинулась на спинку кресла. Даже если он не поверил, допытываться не будет. Не должен. Я надеюсь.

До дома мы доехали молча. Это было невыносимо, но я смогла сохранить тайну. Быстро попрощалась и убежала домой. В комнате включила свет, потом сразу выключила и выглянула в окно. Никита стоял возле машины и не торопился уходить. По его хмурому лицу было сложно понять, о чем он думает. Но мне казалось, что думает он о синяке на моем лице.

Ночью я не спала, а тонула в своих мыслях. Впервые пожалела, что у меня такая хорошая фантазия, от которой чуть не сошла с ума. Несколько раз поднималась с кровати, умывала лицо холодной водой, но легче не становилось. Порывалась написать Нику сообщение: прости, дурой была, не замечала… Но сразу стирала буквы, понимая, насколько это глупо. Что ему мои слова? Говорить надо было раньше, когда он жил в аду, а не сейчас, когда научился выживать.

Но и молчать было невыносимо. Я должна была признаться, что влезла в его тайну, стала участником — не специально, да, но так случилось. И если он хочет, если готов, я буду слушать — пусть говорит, кричит, плачет, что угодно. Вот только я боялась, что Никита снова закроется. Он спрятался после письма, после запоздалого признания. И пусть не говорит об этом, но я вижу и чувствую. Слишком многое я узнала о нем. И еще одна тайна заставит его снова выстроить барьер.