Я не хотела опять потерять его. Вспоминала, как мы строили пирс, как он учил меня работать инструментом, как кинулся за мной в холодную воду. Он подпустил меня к себе, начал дарить тепло, а если я нажму на старую рану, то стану источником боли. А от боли принято прятаться.

Сон пришел только с рассветом — беспокойный, нервный, рваный. Кажется, что-то приснилось, либо это мысли: я понимала с трудом. Так и не поспав нормально, я поднялась с кровати, и после кофе бродила по дому. Перекладывала вещи, пыталась чем-то заняться, пожалев, что у меня выходной.

Наконец, я не выдержала и ушла из дома под вечер. Туда, где тихо и спокойно. Где можно найти правильные слова, чтобы не навредить Никите еще больше.

Не глядя по сторонам, я двинулась по тропинке уверенным и быстрым шагом. Захлебываясь мыслями, даже не заметила машину Никиты. Только когда он остановился и окликнул меня, я пришла в себя. Посмотрела на него через опущенное стекло, заметила взволнованный взгляд.

— Ты куда? — спросил он, и его взгляд замер на моей щеке. Фиолетовый синяк не давал ему покоя, а я не додумалась его замазать.

— По делам, — быстро ответила я, поворачиваясь к нему здоровой стороной лица.

— Садись, докину.

Я покачала головой.

— Мне недалеко, спасибо.

И быстро ушла. Теперь он подумает, что я от него бегаю. Но так лучше. Не хочу, чтобы он видел мои терзания.

На берегу, как и ожидалось, было спокойно и тихо. Я залезла на пирс и уставилась на медленно текущую речку. На водную гладь падали разноцветные листочки дуба и клена, медленно плыли, как лодочки, а потом их уносило вдаль. Шуршание веток успокаивало, сумерки медленно опускались на берег, принося с собой густой туман. Воздух пах влагой, водорослями и сырыми камнями.

На новом пирсе уже побывала молодежь. В кустах нетронутого камыша, от лучей сгорающего солнца поблескивала упаковка из-под чипсов. Мы такого себе не позволяли, бережно относились к месту, где отдыхали. Даже шелуху от семечек складывали в карманы, а потом выбрасывали дома, выскребая колючий мусор. Нас никто не учил этому, я спокойно оставляла фантики от конфет на своей кровати, но здесь — нет. Словно боялись намусорить не на берегу, а в собственной душе.

И вот, мы починили пирс, расчистили тропинку к берегу, а кто-то решил, что имеет право превращать пристань в свалку. Хоть колючей проволокой обноси наше место, чтобы никто не приходил.

Домой мы ехали молча. Василиса пристально смотрела в окно, провожая взглядом проезжающие мимо машины. Мне тоже нечего было сказать — слишком много всего произошло, и нужно было это обдумать.

Поцелуй ещё хранился на моих губах, и воспоминания о нем заставляли мышцы утрачивать силу. Я хотел спросить ещё раз — зачем она это сделала, но боялся услышать ответ, который мне не понравится. Из жалости, любопытства или чего-то ещё, что никак не относится к чувствам — все это могло стать неприятной правдой.

Теперь Василиса знает обо мне практически все. Больше никаких тайн, недомолвок и оправданий. Я не сомневался, что рано или поздно она докопается до истины, и ощущал странное смирение. Пусть знает. Может, она права, и я должен был рассказать ей раньше. Только чтобы это изменило? Ради меня она бы осталась здесь? Я не мог этого допустить, все же мечта важнее, чем травмы друга.

Мы в тишине подъехали к дому, Василиса грустно улыбнулась мне и ушла. Я остался возле машины, задрав голову. Мысли вновь и вновь накрывали меня, заставляя щемить внутри сильно и безостановочно. Я так долго мечтал об этом поцелуе, а когда он случился — испугался. Его, своих чувств, ее чувств, того, что это не по-настоящему. А если по-настоящему, если она действительно хотела этого, то я, естественно, все испортил. Своим недоверием, страхами, сомнениями.

Я продолжал думать о поцелуе, фантомно ощущая губы Васи на своих, как в её комнате загорелся свет. И сразу погас. Потом снова вспыхнул и погас. Я попытался разглядеть через шторку, что у неё происходит, почему моргает свет, но ничего не видел. Окно стало темным. Через секунду зашевелилась штора, и выглянула Василиса. Не просто куда-то, а на меня. Медленно кивнула головой.

И я понял. Последняя тайна, что я хранил, не была тайной. Она знала. Всегда знала, что я стою под её окнами, жду. Не говорила мне об этом, позволяя заботиться о себе без упреков.

Я хотел, чтобы она вышла. Чтобы мы поговорили и объяснились. Но лишь смотрели друг на друга через стекло и расстояние. До тех пор, пока я первый не сдался и не ушел домой.

В квартире меня встретила странная, непривычная тишина. Нет, здесь всегда было тихо, но теперь как-то по-особенному. От сквозняка приоткрылась дверь в родительскую спальню, и проходя мимо, я заглянул в комнату. Кровать оказалась пустой.

Я посмотрел на часы — почти одиннадцать вечера, отца нет. Трудно сказать, бывает ли он дома в это время, но мне казалось, что я всегда слышал гул от телевизора.

Я прошел в кухню, заглянул в ванную. Никого. Квартира словно вымерла. Мать вчера переехала к Наде, почти не сопротивляясь. Я лично отвез её с вещами на машине, торопясь, чтобы она не передумала. Выдохнул с облегчением, избавив себя наконец от главной обузы.

Но куда делся отец? Неужели он узнал, где живет Надя и поехал к ним? Неприятно предчувствие становилось все сильнее, и достигло пика, как только я оказался на улице. Завел ещё не отставший двигатель и вдавил педаль газа так, что визг шин полетел далеко за пределы двора.

Надо было сначала позвонить, а не мчаться в темноте к беременной девушке, рискуя напугать её. Но если он там, если он хоть что-нибудь сделает им… Думать об этом не хотелось.

Я влетел в подъезд и едва сдержался, чтобы не открыть дверь ключом, вломившись в квартиру. Перевел дыхание и постучал. Потом снова. Спустя целую вечность за дверью послышались шаги.

— Надя, это я, открой, пожалуйста, — сказал я, чтобы она не боялась незваного ночного гостя.

Тут же щелкнул замок, из квартиры на меня упал теплый свет из прихожей. Надя смотрела взволнованно, поправляя взъерошенные волосы. Посторонилась, и я зашел. Из кухни сначала выглянула, а потом вышла мать.

— Что случилось? — спросила Надя, захлопывая дверь.

— Он здесь? Приходил? — Я смотрел только на мать, и она понимала, о ком я говорю.

— Нет… — Она испуганно расширила глаза и сжала себя руками. — Он же не знает… Не знает ведь?

Я медленно выдохнул. Действительно, откуда ему знать про Надю и квартиру, которую я для неё арендовал. Он слишком ленивый, чтобы начать искать, да и зачем ему это? Наверняка, куда-то вышел, может, работает.

— Извини, напугал тебя. — Я повернулся к Наде и провел рукой по её плечу.

— Все нормально. — Она улыбнулась, прекрасно понимая мою панику. — Если что, я тебе позвоню.

Я кивнул и направился к выходу. Неудобно получилось, но надо было убедиться, что они обе в порядке.

У двери я остановился и, держась за ручку, посмотрел на Надю.

— Это ты рассказала Василисе о нашей семье?

Я не хотел, чтобы это выглядело, как претензия, но узнать должен был.

— Нет. — Надя покачала головой. — Я ее больше не видела после того раза, когда вы приезжали вместе.

— Это я рассказала. — Мать сделала шаг ко мне.

— Зачем? И как это вышло?

Она замялась. Её пальцы ещё теребили локти, как это происходило всегда перед отцом.

— Случайно, — тихо ответила мать. — Мы… работаем в одном магазине. И случайно, Никит.

— Это она тебя уговорила переехать?

Мать кивнула, но я и так знал ответ. Молча вышел из квартиры, понимая, что не случайно. Никто из нашей семьи никогда не рассказывал о происходящем. Мать попробовала однажды с родителями и, столкнувшись со стеной безразличия, уяснила простую истину. Никому не интересны чужие проблемы. А если она рассказала, значит, был повод.

Дома я снова прошелся по комнатам, заглянув даже за диван, будто отец мог спрятаться. Напоследок я оставил родительскую спальню, и зайдя туда, сразу открыл дверцу шкафа. На меня смотрели пустые полки и одинокие вешалки — некоторые сломаны, некоторые погнуты. Только на дне стояла коробка со старыми вещами, которыми давно никто не пользовался.