— А то ж, — ответил тот. — Я ж здесь вырос и дорогу до гати знаю как самого себя!

— Давай, веди, — приказал Иловайский. — И, братья, давайте по возможности тихо, но быстро. Тимоха, рацией пользоваться не забыл?

— Помню, — ответил наш проводник и, нажав тангенту, прошептал в микрофон: — Слышно?

— Отлично, — ответил Пётр Сергеевич. — Дуй вперёд и, если увидишь убийц, держись от них подальше и сообщи нам.

Тимоха важно кивнул и вновь абсолютно бесшумно скрылся среди деревьев.

— А вы, слоны африканские, за мной, — Иловайский двинулся вслед за проводником.

Пройдя довольно большое расстояние по лесу, мы наконец-то дождались Тимохиного голоса в рации:

— Слухаете?

— Докладывай, — сказал Пётр Сергеевич.

— Пять орденцев тута. И полонённые разбойники. Четверо их. Остановились, один орденец с пораненной ногой. Костёр разводят.

— Тимоха, дуй потихоньку назад, — приказал Иловайский и, отпустив тангенту, произнёс: — Совсем нехорошо. Что забыли здесь эти люди?

— Они здесь явно не по просьбе губера, — ответил я. — Да и не верю я, что они вырезают сердца всем разбойникам. И второе: очень странно, что они ведут пленных в направлении Тёмных.

Пока мы разговаривали, в рации послышался мужской голос:

— Эй, на проводе! Приём. Пацан ваш у нас. Подходите, разговоры разговаривать будем.

— Вот чёрт, — Пётр Сергеевич растерялся. — Что делать будем?

— Что-что…

Я присел и начал устанавливать оптику и глушитель на автомат.

— Спасать пацана нужно. Не прощу я себе его смерть. Давайте вместе с Фомой двигайте туда и представьтесь встречающими от нашей Тани. Если мои подозрения верны, они вас не тронут, но придётся заземлять всех. Я попытаюсь потихоньку выйти на позицию и буду ждать отмашки.

На этот раз мы разделились. Иловайский вызвал оппонентов по рации и сказал, чтобы встречали. Я же двинулся вслед за ними, держась вне зоны видимости.

Через некоторое время, увидев, что они остановились, я залёг в густом кустарнике и затаился. К ним вышел боец в зелёном камуфляже. О чём они говорили, я не слышал. Боец держал их на прицеле. Через некоторое время Фома откинул капюшон и размотал арафатку. Боец опустил оружие, и они пошли вглубь леса.

Я выбрался из кустов и начал по кругу обходить место их стоянки. Наконец увидел искомое: старое высохшее дерево, высокое и удобное для подъёма.

Забравшись на него, я всё-таки увидел поляну, где расположились противники. Посреди поляны горел костёр. Иловайский сдал оружие, и они с Романычем стояли перед ещё одним бойцом в камуфляже.

«Двое. Где-то ещё трое».

Мысли текли спокойно, и я начал осматривать поляну дальше в поисках Тимохи. Увидев его висящим вниз головой, привязанным к ветке дерева, я скрипнул зубами. Тимоха был жив, но наливавшийся синяком глаз говорил, что его по крайней мере один раз ударили.

Из леса показался один из орденцев, на ходу застёгивавший штаны.

«Так-с, ещё двое где-то».

Я продолжил осматривать окрестности через окуляр прицела. Пятеро разбойников сидели связанными спина к спине недалеко от костра. Тот, кто беседовал с Иловайским, и второй, который их привёл, были вооружены автоматами или винтовками. Дикая смесь нашего АК и немецкого МП-38. Третий с идентичным оружием развлекался с разбойниками, тыкая в них своим оружием.

Где-то краем глаза я заметил движение.

«Четвёртый».

Он тоже сидел на дереве и осматривал окрестности, так же как и я. Только держал в руках винтовку, похожую на «мосинку», и прицел на ней тоже присутствовал.

«Слава Богу, ты в другую сторону смотришь».

Вдруг я услышал поблизости хруст ветки и отлип от прицела. Пятый боец крался буквально по моим следам, не смотря, впрочем, наверх. А зря.

Мой автомат, переведённый в режим стрельбы одиночными, тихо хлопнул, разнося голову орденца.

«Всё же глушитель в этом мире сделан как-то по-другому. В своей реальности я бы уже переполошил всех выстрелом из такого оружия, пусть и с глушителем».

Дальше развивать мысль не стал и перевёл ствол на новую цель. Снайпер. Ладони вспотели, и я подумал, что неплохо было бы надеть перчатки. Раздумывать было некогда, и я на выдохе сделал ещё один выстрел. Противник обвис на дереве, не упав вниз.

«Трое осталось. Сидящий — главарь, скорее всего с повреждённой ногой. Нужно сделать два выстрела. Надеюсь, Иловайский сообразит и скрутит командира».

Я вдохнул и на выдохе выстрелил сначала в изгалявшегося над пленными, а затем, сразу переведя прицел, — в четвёртого орденца. Голова его разлетелась от попадания двенадцатого калибра, а Пётр Сергеевич кинулся на командира и ударом ноги в голову вырубил его.

— Чисто, — нажав на тангенту рации, произнёс я. — Выдвигаюсь к вам.

Когда я подошёл к костру, орденец уже лежал спелёнатый верёвками, которыми был связан наш разведчик. Сам он стоял, угрюмо глядя в землю.

— Да ты не переживай, — я ткнул его кулаком в плечо. — Во-первых, то, что ты попался, — дело случая. Я же видел, как ты передвигаешься по лесу. Я ведь прав?

И, не давая ему ответить, продолжил:

— И, Тор, то, что произошло на выходе, остаётся внутри группы. Об этом даже командир не узнает.

Увидев робкую улыбку, я понял, что попал в цель.

— И отче не узнает?

— Никто. Вот тебе крест.

Увидев, что Тимоха перестал хмуриться, я повернулся к Иловайскому:

— Ну а теперь вернёмся к нашим баранам. Что с этими делать будем?

Я кивнул на разбойников, до сих пор сидевших связанными и с опаской зыркавших на нас. Иловайский подошёл к ним и выдернул изо рта одного тряпку, заменявшую кляп.

— Что скажешь, мил человек? — он нахмурился и уставился бородачу прямо в глаза. — Может, вас здесь и казнить за нападение?

— Не надоть, господин хороший. Мы ведь не тати, людей не убивали. Нет такого греха за нами. Грабили, каюсь, но греха смертоубийства нет на нас.

Он твёрдо смотрел в глаза Иловайскому. К ним подошёл Романыч и положил свою лапищу с когтями ему на голову, отчего тот со страха чуть не потерял сознание, сделавшись белее полотна.

— Не врёт, бандитская рожа, — произнёс Фома и убрал лапу с его головы.

Тот с видимым облегчением вздохнул. Иловайский вытащил кляпы у остальной троицы.

— Ну так, господа бандиты, каковы планы на дальнейшую жизнь?

— Мы уйдём, — ответил тот же разбойник, так как троица молча сидела, вытаращив глаза на Фому.

— Уйдёте. И далеко, — сказал Иловайский. — В другую волость уйдёте, иначе демон, — он указал на Фому, — вас достанет.

Развязав разбойников, мы проводили взглядом улепётывающих бандитов.

— Думаю, мы с ними больше не встретимся, — произнёс Фома. — Страх их искренен. Да и рассказать всё, да ещё и признаться, что людей грабили… Тимоха, что у вас с такими делают?

— Виселица. Знамо дело, — ответил наш проводник, уже пришедший в себя.

— Это, Костя… — вдруг промямлил в несвойственной ему манере Пётр Сергеевич. — А возьми, пожалуйста, командование группой на себя. Видишь, не справляюсь я в таких реалиях.

— Я за, — произнёс Романыч. — Не в обиду, Пётр Сергеич.

Тот махнул рукой.

— Что с этим делать?

— Есть у меня мысль.

Раз уж поставили командиром, нужно соответствовать.

— Фома Романович, — я обратился к нашему профессору, — мы с Лисой проводили в бункере одну манипуляцию с моим сознанием. Скажем так, она туда проникла и считала даже то, чего я не помнил. Вы должны попытаться сделать то же самое с нашим пленным. Нам нужна информация, а тащить его в наше жилище или на базу Тёмных — плохая идея. Или я воспользуюсь тактикой проведения допросов в полевых условиях.

— Хорошо, хорошо, — Романыч поднял лапы и, подойдя к уже очнувшемуся пленнику, положил их ему на голову.

Глаза орденца закатились, а Фома закрыл свои. Это продолжалось минут пять, после чего Романыч убрал лапы, и бездыханное тело пленника тряпичной куклой осело на землю.

— Чёрт, — расстроился Романыч. — Я не хотел его убивать.