— Еда у нас кончилась, — сухо бросила она мне, когда закончила промывать рану Мирону.

Дашка вытерла пальцы о засаленный серый подол и крепко сжала кулаки, ее лицо потемнело.

— Твой приятель через два дня начнет просить мясо, если выживет. Организм требует сил, чтобы стянуть ребра. Да и сам ты выглядишь как ходячий скелет в этих лохмотьях. Ищи работу, парень. Без медяков в этом городе вы быстро окажетесь на кладбище за ратушей.

Она была права. Мой собственный калорийный бюджет подходил к концу. Базовый метаболизм требовал не менее трех тысяч двухсот килокалорий в сутки только на поддержание жизнедеятельности при минимальных нагрузках. На мне висели ветхие, расползающиеся по швам ошметки робы с планетоида-тюрьмы, а на ногах были лишь куски рваной кожи, обмотанные пеньковой бечевкой. При таком теплообмене тело расходовало слишком много энергии на простой обогрев в сыром климате. Мне нужны были деньги. Нужна была одежда, прочные инструменты и белок. Много белка. Я вышел в город до рассвета. Окраинные улочки забила серая липкая жижа вперемешку с угольной золой и печной сажей. Безродные ютились в хибарах, которые давно разваливались; их наспех собрали из гнилых досок и кусков рваной кровли.

В нос шибало кислыми щами, застоялыми помоями и дешевым углем. До законов Великих Родов тут никому дела не было — окраина жила своей убогой нищетой. Я прошел дворами, срезал путь к речному порту через вонючие тупики.

Река дышала холодом, берег накрыл тяжелый, как вата, туман. Водяная взвесь липла к лицу, оседала на бровях ледяной росой. Плоскодонные баржи едва проступали сквозь белую муть, но работа у причалов уже вовсю шла. Мутная вода лениво билась о дубовые сваи, а толстые пеньковые канаты со скрипом терлись о причальные тумбы. Паровые тягачи густо коптили небо серым мазутным дымом. Пахло мокрым деревом, углем и дегтем. Я шел мимо прилавков, разглядывал мужиков. В порту крутилась в основном крепкая рвань из местных бесправных. Они работали артелями. Около одной баржи, глубоко осевшей под тяжестью груза, толпился народ. На настиле, широко расставив ноги, высился мужик в потертом кожаном жилете с медной клепкой.

Приказчик причала, судя по всему, как раз набирал поденщиков. Он надрывал глотку, перекрывая гул реки:

— Шевелись, рвань! Надо скинуть известняк до полудня. Плачу по медяку за каждые пять ходок! Кто уронит блок в воду — вычту из пая за три дня!

Мужики в очереди хмуро косились друг на друга. Работа гибельная: намокшие доски трапа покрылись скользкой тиной, оступишься на ходу — улетишь под борт или ноги переломаешь. Но голод гнал всех вперед. Я пристроился сзади. Обычный парень в лохмотьях, без родовой приписки и документов — десятник скользнул по мне мутным взглядом и кивнул на причал. Дело пошло. Требовалось вытаскивать со дна трюма тяжелые глыбы известняка, переть их по качающемуся настилу на пирс и складывать у склада. Каждый блок тянул под сорок килограммов. Мужики хватали камень как придется, тащили в охапку перед собой, откидываясь назад, чтобы хоть как-то удерживать равновесие.

Доски трапа прогибались и скользили под их ногами, на которых толстым слоем налипла мокрая речная глина. Мужики сталкивались плечами, скользили, падали на колени и злобно ругались. На одну ходку у обычного грузчика уходило почти четыре минуты. Я сразу провел мысленный аудит процесса.

Мужики пережигали энергию впустую. Топтались на узком тесовом настиле, теряли время: груженый ждал, пока пустой пролезет обратно на баржу. Типичный узкий узел, ломающий всю схему.

Я подошел к десятнику у борта. Тот меланхолично сплевывал в мутную воду шелуху от семечек.

— Убери второй настил в сторону и пусти людей по кругу, дело пойдет в два раза быстрее, — сказал я. — Пусть груженые спускаются по левому трапу, а обратно поднимаются по правому. И никто никого на мостках ждать не будет.

Десятник вытаращил на меня глаза. Он явно хотел обложить меня матом и выкинуть с пирса, но сроки поджимали. На реке как раз хрипло взвыл гудок паровика Белозерских: судно уже заходило на разворот, чтобы поскорее занять причал.

— Ты мне тут не умничай, — десятник озабоченно почесал затылок и прикрикнул на поденщиков: — Ладно, попробуем! Эй, мужики, перекиньте правый трап к корме! Будем ходить по кругу!

Доски с грохотом легли на новое место, и цепочка людей сразу завертелась без задержек. Толкотня на мостках прекратилась. Я встал в хвост цепочки и взял первый камень.

Грузчики таскали известняк неправильно, только гробили поясницу. Они резко рвали сорок килограммов со дна трюма, дергали вверх всем телом. Так спина отвалится через полчаса, а к утру никто из них разогнуться не сможет. Я работал иначе. Присел с ровной спиной и поднялся чисто за счет мышц бедер. Тяжесть ушла на кости. Плавный толчок, закинул блок на правое плечо, подал корпус вперед. Центр тяжести сместился. Всё, руки свободны, кости держат вес сами, а ногам остается просто делать шаги по мокрым доскам.

Движения получились маятниковыми, экономными. Пульс не прыгал выше девяноста ударов. Дыхание шло ровно, четыре шага на один вдох. Ноги не наливались свинцом, а на круг уходило секунд сорок пять, не больше. С каждой такой ходкой я сжигал по восемь килокалорий. Я просто вел этот нехитрый счет в уме.

Остальные мужики втянулись быстро. Сутолока улеглась, пошел общий ритм. Мы двигались друг за другом, один за другим, а тяжелый мокрый трап прогибался и пружинил под нашими ногами.

Я двигался без остановок. За три часа работы я потратил ровно шестьсот килокалорий. Мой метаболический баланс оставался в норме. За это время я сделал шестьдесят ходок и перенес почти две с половиной тонны камня. Мой организм сжег за это время одну пятую суточного расхода энергии, но благодаря правильной технике и плавному распределению веса я чувствовал лишь легкое мышечное тепло. Баржу разгрузили на два часа раньше срока. Десятник стоял на причале; он вытер пот с шеи засаленным рукавом и посмотрел на меня с нескрываемым удивлением. Все остальные грузчики еле дышали, сидели на бревнах и жадно пили воду из деревянной кадки, а я стоял рядом, у меня даже не сбилось дыхание. Моя кожа оставалась сухой, а пульс уже через минуту после окончания работы опустился до нормальных шестидесяти ударов.

— Ну ты и силен, парень, — покачал головой десятник.

Десятник полез за пазуху, вытащил кожаный мешочек с деньгами.

— Сам сухой, даже не запыхался, — покачал он головой. — Да и совет твой дельный, без него мы бы до темноты тут корячились. Держи плату, всё честно.

Он отсыпал мне двенадцать медных монет с клеймом Белозерских в виде рыбы. Металл приятно холодил кожу. Мой первый заработок в этом мире — теперь можно было закупать ресурсы. Я двинулся к портовому рынку. В ушах стоял сплошной ор: торговцы зазывали толпу, ругались из-за тухлой рыбы, спорили за цены на соль. Пахло дегтем, селедкой и мокрой овечьей шерстью.

Первым делом я завернул в мясные ряды. Нам с Мироном срочно требовался белок, так что я не пожалел двух медяков за тяжелый обрубок соленого свиного шпика. Жир и мясо — лучший восстановитель калорий. Кусок мне завернули в плотную серую бумагу. Потом я дошел до тряпичников. Мои обноски давно превратились в драную пародию на одежду, она висела клочьями и совсем не держала тепло.

Я отдал еще три монеты за плотные серые штаны из грубого серого сукна и прочную рубаху, которую соткали из грубой конопли. Надел все это прямо за палаткой торговца, а старое барахло выбросил в сточную канаву. Новая одежда колола кожу, но она была сухой и плотной, теплопотери организма сразу снизились на сорок процентов.

Напоследок я отдал еще два медяка за небольшой стальной нож. Сталь была дешевой, с высоким содержанием углерода, а лезвие требовало частой заточки. Но это был реальный инструмент. Теперь у меня было оружие и средство для работы. В кошельке осталось пять медных монет. Я возвращался назад к сараю. Новые суконные штаны приятно согревали ноги, тяжелый узелок со свининой хлопал по бедру, а пальцы правой руки привыкали к текстуре деревянной рукояти ножа в кармане. Я шел мимо соляных складов, когда затылок дёрнуло. Не фантомная боль — чужой взгляд. Тяжёлый, ровный, без суеты. И это были совсем не те уличные костоломы Вяземских, которых я покалечил на днях. У тех пульс всегда зашкаливал от злости, а от тел несло перегаром и дешевым пивом. Их движения оставались хаотичными и слишком шумными.