– А потом ещё и до антиграва додуматься, – попыталась было улыбнуться я.

Губы прыгали. Ладони оледенели так, будто я держала их в морозильнике. Но меня отпускало. Доктор Хименес лечила меня сейчас, как лечила всегда, при каждой нашей встрече. Чего ей это стоило, знала только лишь она сама.

– Что ты хотела нарисовать, Дес?

– Сае, – тут же ответила я.

– Бедная девочка, ты скучаешь, – доктор Хименес коснулась пальцами моей руки.

От её ладони исходил золотистый исцеляющий жар. Он грел. Успокаивал. Возвращал уверенность.

– Но ты рисовала своего возлюбленного и раньше, причём без таких последствий. Вспомни, что именно ты захотела нарисовать сейчас.

– Я… хотела… увидеть, как мы с ним встретимся, – глотая слёзы, ответила я. – И не получилось. Доктор Хименес! Это значит, что мы теперь не встретимся никогда?! Он умрёт?

– Нет, конечно же, Дес. Он не умрёт, зачем ему умирать… Исходя из того, что мы знаем о чима – а наши добрые соседи-апарие не спешат делиться сведениями о своей расе, твой друг не может умереть просто так. Паранорма защищает своего хозяина…

– Пирокинетики гибнут в бою, – возразила я.

– Не поспоришь. Гибнут. Но Сае – не пирокинетик, он – чима… а это нечто другое. Чуждое нам, загадочное и – мощное, крепко завязанное на такие иррациональные штуки, как чувства. Полагаю, он не может умереть, пока ты веришь в то, что он жив, Десима.

Я испугалась. Я вдруг испугалась до остановки дыхания. Тогда я не поверила в его любовь. Заколебалась, засомневалась, утратила веру. Всего на миг, и он исчез. Самопроизвольный портал, сгенерированный нестабильной паранормой чима выкинул любимого где-то за пределами обитаемой Вселенной. А сейчас, выходит, я усомнилась в том, что он жив?!

И этого мига… могло… оказаться… достаточно… чтобы… Достаточно, чтобы…

Даже в мыслях я не могла произнести словосочетание «он умер».

Боги Галактики, что же я натворила! Что я, дура такая, сейчас натворила!

Ужас пеленал меня тугим саваном. Если Сае мёртв, незачем жить и мне. Но он не мёртвый, не мёртвый, не мёртвый! Я верю в то, что он жив! Он живой… и мы с ним однажды встретимся. Но даже если и не увидимся больше никогда, главное, что он жив. И, возможно, даже счастлив. С той, кто никогда не усомнится в нём.

Судорожная паника один в один походила на ту, которая захлестнула меня сразу после того, как Сае исчез в жерле гиперпространственного прокола. И как тогда я не смогла отменить последствия своего сомнения, так и сейчас… скорее всего… не удастся… перечеркнуть моё неверие.

– Всё будет хорошо, Дес, – сказала доктор Хименес, касаясь моих рук ладонями. – Всё будет хорошо. Если любишь и если веришь, возможно всё. Даже смерть отступает; в моей почти столетней практике я наблюдала подобное не раз… Верь, Десима. Люби и верь.

Верь…

А я усомнилась…

– Самоконтроль, Десима. Самоконтроль… Дыши, девочка, дыши.

Я послушно начала дыхательные упражнения. Они входят в общий паттерн возвращения контроля над спятившей паранормой психокинетического спектра.

…Пламя рождает ветер. Ветер рождает волны. Волны гасят пламя. Пламя уходит в землю…

Жуткий жар неконтролируемой силы прошёл сквозь меня в пол и глубже вниз: в скалу, в планетарную кору, в расплавленную мантию. Стихия вернулась к стихии. Чудовищное напряжение схлынуло, и всё тело начало ощутимо потряхивать.

– Будущее не определено один раз и навсегда, – говорила между доктор Хименес. – Оно меняется постоянно, как текучая вода. Уходит в сторону. Разворачивается назад. Скручивается спиралью и распрямляется в прямую линию. В него не нужно смотреть слишком пристально, видят боги Вселенной, это совершенно ни к чему. Всё равно оно свершится не так, как ты хочешь. У него свои законы и свои резоны. Ты не можешь изменить будущее, Десима, даже если тебе вдруг покажется, что ты можешь. Но ты можешь изменить своё к нему отношение. И ещё – ты можешь изменить себя.

Легко ей рассуждать. Про точку опоры – известная тема, но как менять себя, если ты сама одновременно и место приложения силы, и сама эта сила?

– Как? Не могу же я нарисовать сама себя!

– Почему бы и нет?

Вопрос сбил меня с толку. Почему бы и нет, в самом-то деле. Вот только…

– Что я должна нарисовать? – от паники, накрывшей разум, ощутимо потряхивало во всём теле.

– А это, Десима, решать уже тебе, – абсолютно серьёзно выговорила доктор Хименес. – Полотно под названием «жизнь» слишком тонкая штука, чтобы лезть под руку художнику и указывать со стороны, как рисовать, что рисовать и в какие цвета окрашивать...

***

– Мерси… постой. Когда ты в последний раз смотрела на себя в зеркало?

– Я ненавижу зеркала, Ане...

В кабинете у Анны Жановны стояла уютная, мягкая какая-то тишина. Собственно, и на привычный глазу кабинет это помещение мало было похоже. Скорее, дупло, я бы сказала. Выстланные живым деревом стены, пол и потолок, выращенная мебель, тоже живая.

Так странно. Я стала намного слабее воспринимать окружающий мир паранормальным зрением, но зато у меня обострилось чувство живого. Хотя, возможно, так будет только здесь, где носители разума жили в странном симбиозе с чуждым всему человеческому Лесом. Лес я тоже начала воспринимать острее. Не как сообщество отдельных деревьев, а как нечто единое, целое. Как один организм о многих телах, что ли. Осознавал ли он себя или же балансировал на грани предразума, как животное-компаньон, мне было не понять. Телепаты понимали, я думаю. Но я у них не спросила сразу, а потом забыла.

– Процесс метаморфоза завершается без нарушений, Десима, – говорила Анна Жановна. – Полагаю, скоро можно будет тебя выписать.

Я кивнула. Я уже как-то привыкла к своим апартаментам, и вот опять придётся их менять. Пусть я уйду отсюда не в неизвестность, ведь домик в Отрадном по-прежнему оставался за мной. Но я вдруг поняла, что очень не люблю перемены. Не до паники и страха, как раньше, но не люблю.

– Я не сойду с ума? – спросила я.

– Теперь уже нет.

На столе у Анны Жановны, слева, висела голографическая фотография. В молодой женщине с короткой стрижкой я узнала госпожу профессора, а рядом с нею, приобняв её за плечи, стоял очень суровый на вид мужчина. Кажется, он был её старше намного. Отец?

Анна Жановна перехватила мой взгляд.

– Это мой муж, – спокойно пояснила она. – Игорь Жаров.

– А потом? – сорвалось у меня с языка.

Мне вспомнилось морозное кладбище под тёмным небом, серебряный призрачный огонь, поднимавший над тихим городком призрачное сияние и – тёмную фигурку над одной из глянцевых чёрных плит.

Я пожалела о своём вопросе, потому что восприняла всплеск боли как свою собственную рану.

– Потом он умер, – всё тем же ровным тоном ответила профессор. – Тогда пирокинетики дольше шестидесяти лет не жили… И против сыграло наше желание родить детей. Видишь ли, среди неприятных побочных явлений пирокинетической паранормы есть такая дрянь, как прогерия. Укороченный срок жизни, попросту говоря. Чаще всего она поражает детей, зачатых естественным образом, но может переходить и на родителей тоже, и тут уже не важно, естественным было зачатие или же в репликаторной колбе репродуктивного центра… Именно поэтому мы запрещаем всем носителям паранормы психокинетического спектра рожать детей вне репродуктивного центра. Бороться с прогериями мы до сих пор так толком и не научились. Проще их предупредить. То есть, исключить все нежелательные комбинации генов ещё до зачатия.

Прогерия! Звучало жутко. Укороченный срок жизни? Насколько укороченный? Кажется, я задала вопрос вслух.

– При генерализированных формах – до пяти лет, – сказала Анна Жановна. – Ребёнок к пяти годам погибает от старости. Взрослый уходит быстрее. От трёх дней до года, в этом интервале примерно. Нет, ничего нельзя сделать. Бессильны все. И мы, и врачи-паранормалы.