Потому что краски были из тех, какими любила пользоваться именно я. Спиртовые ретро-краски, их изготавливали на фабрике специально для меня… И холст. И маркеры с карандашами…

Я подумала, что нарисую камнеломку. Это самое простое. Серую скалу, снег в расщелинах, оранжевый цветок. Как он свисает вниз на тоненьком стебельке и качает яркой метёлкой на ветру, а с длинных тычинок летит по ветру золотистая пыльца. Искорки огня в мире снега и камня… Холодный воздух, – я знаю, как рисовать холод, такие штрихи, придающие объём… и вот на холсте распахивается окно в наполненный холодным солнечным светом зимний мир…

Жаль, запахи картина передать не может. Соль океана, прелой земли, влажного камня, нежный, сладковатый аромат камнеломки…

Я начала рисовать, ощутив в пальцах знакомое жжение, как всегда, перед созданием нового образа. Я почти увидела нарисованное: серый камень, белый снег и яркое пятно цветка, свешивающегося из трещины, в которой летом застряло, а потом проросло семечко…

Но что-то пошло не так. Я сразу почувствовала это «не так», но ещё надеялась переломить в свою пользу; раньше мне это иногда удавалось. Но не сегодня. Не сейчас.

Линии не хотели складываться во внятный образ. Они вырывались из рук, покрывали холст прихотливой вязью и продолжали жить уже там. Изменяющийся рисунок, какое несчастье! Снова. Опять.

– Довольно, – мягко сказала доктор Хименес, касаясь своей ладонью моей руки.

Я не успела отдёрнуться. Крикнуть, что это опасно, и не надо трогать. Ничего не успела. И замерла в ужасе, ожидая чего угодно, какой угодно пакости...

– Десима, – позвали меня мягко, но настойчиво. – Открой глаза. Не бойся.

Она жива, уже хорошо. Можно разжать сомкнутые в спазме веки. Не сразу, но у меня это получилось.

Холст сиял девственной белизной. Я даже рот приоткрыла: как это? Как это так?! Я же сама рисовала, я видела это! Сломанный в момент напряжения маркер источал запах чернил. Оранжевых, я запомнила цвет. Яркое пятно оставляло на сетчатке след, как от полыхнувшей молнии.

– Пойдём, присядем, – предложила доктор Хименес. – Я объясню тебе, что случилось. Будешь слушать?

Я кивнула. Страх не отпускал меня. Блузка липла к телу, ладони вспотели. Но я позволила отвести себя на мягкий диванчик и усадить.

– То, что ты сейчас показала, – неторопливо начала разговор доктор Хименес, – это паранормальный скан, обычный для нас. Но исполненный на двоечку. Даже на единичку с плюсом. Своих студентов за такое я никогда не хвалила и отправляла на дополнительную подготовку.

– Но он же менялся!

– Скан? Конечно. В динамике они все меняются, рутинная работа, в общем-то. Твоя паранорма и моя – они из одного спектра. Умение видеть так называемые ауры – часть паранормального зрения, присущего нам обоим. Только я прошла обучение, а ты нет. Поэтому переход на такое зрение тебя пугает.

– Не может быть, чтобы всё было так просто, – решительно заявила я. – Мне бы объяснили давным-давно!

– Тебе объясняли, – скупо улыбнулась целительница. – Просто тыне виделаобъясняющих. Поэтому объяснение в одно ухо влетело, а в другое вылетело, совершенно не задев сознание. Бывает.

– А вас, получается, я вижу? – помолчав, спросила я.

– Меня тывидишь.Рискну предположить, что ты даже восприняла мою фамилию и её запомнила.

– Доктор… Хименес?

– Именно.

Я стиснула руки. Мне отчаянно хотелось убежать и спрятаться, но я знала, что никуда не побегу и нигде не буду прятаться. Как я в глаза Сае посмотрю после этого? Он в меня поверил. И доктор Дженкинс поверил.

– Если это простой целительский паранормальный скан, то почему он тогда так опасен? – спросила я напряжённо. – И почему с вами ничего не случилось?

– На самом деле, случилось, – ответила доктор Хименес, – но я была готова к такому повороту, и мне удалось защититься. Ты очень сильна, Десима. Твой потенциал невообразимо велик. А опасна ты не тем, что можешь снять скан с любого человека, находящегося рядом в момент выплеска твоей паранормы. Паранормальное зрение, в конце концов, доставляет неудобства только тебе самой. Опасность здесь в том, что ты начинаешьвмешиваться.Корректировать. У нас к паранормальным коррекциям допускают только после серьёзного обучения и исключительно под надзором старшего, опытного врача. У тебя это получается спонтанно, ты не умеешь себя контролировать, и можешь причинить серьёзный вред. А я могу тебя научить, как держать себя в руках.

Я молчала. Так просто, так легко… Позвать целителя. Который научит меня держать в узде меняющиеся рисунки, мой самый ужасный страх, из-за которого я и жила всю жизнь под барьером. Ведь это не меня закрывали в непроницаемой клетке. А других,отменя…

– Почему? – спросила я. – Почему меня не научили раньше?!

Скольких проблем можно было избежать! Сколько всего случилось бы иначе, чем оно случилось в реальности!

– По множеству причин, – невозмутимо ответила доктор Хименес. – Одна из них – целители видели, что твой случай для них безнадёжен. У нас в практике есть такое определение, безнадёжный случай. Это безоговорочное основание для отказа в лечении, потому что врач не просто рискует своей жизнью, он гарантированно с нею расстанется, если возьмётся работать с таким пациентом. Накопленная за несколько сотен веков развития целительской паранормы обширная статистика чётко показывает, что исключений практически нет. Жизнь генномодифицированного специалиста, прошедшего сложное обучение, намного дороже, как бы цинично это ни звучало.

– А для вас я не безнадёжна? – спросила я.

Не хотелось бы мне, чтобы доктор Хименес расставалась с жизнью ради меня. Как-то это прозвучало совсем не хорошо, и если она взялась, зная, каким будет итог для неё…

– Нет, – спокойно ответила эта удивительная женщина. – Для меня – нет. У меня большая практика, огромный опыт, да и психокинетические возможности довольно высоки. Ты – трудный случай, Десима. Очень интересный и занимательный. Но – не безнадёжный. Может, всё-таки попробуешь нарисовать ещё раз тот цветок?..

И я нарисовала цветок. Тряслась поначалу, как мокрая мышь, но ничего не случилось, цветок получился таким, как я и задумала. Доктор Хименес предложила забрать картину с собой, но я отказалась.

– Пусть будет у вас, – искренне сказала я. – Это ваш цветок. Для вас. Пусть остаётся. Если вы, конечно же, не против…

– Нет, – ответила целительница задумчиво. – Я, конечно же, не против…

Потом я вернулась домой, вместе с Сае. Доктор Дженкинс сказал, что останется, поговорить обо мне с доктором Хименес. Если я не возражаю, конечно.

Я не возражала. Слишком многое мне открылось сегодня, и хотелось уложить это в голове хоть как-то. А для этого двое рядом со мной – слишком много. Один молчаливый Сае ещё ничего, но двое – уже перебор.

… Машина шла над береговой линией, в автоматическом режиме. Я приникла к окну и смотрела в простор, не замечая ничего. В голове будто цветные хлопья кружились. Словно мою прежнюю жизнь нарезали ломтиками на конфетти, и теперь цветные блёстки медленно падали вниз, как искусственный снег в детской игрушке «снежный город».

Так просто.

Такое простое и ясное объяснение.

Так почему же оно раньше лежало на недосягаемой высоте, а сегодня оказалось в моих руках?

Я не находила ответа.

А может быть, не во мне дело, вдруг пришла в голову мысль. Вот, рядом со мной Сае, звёздный странник-апарие, и его участливое молчание обнимает меня бархатным крылом. Может быть, он целитель? Как доктор Хименес…

Он появился под барьером внезапно и странно. Именно с его появлением во мне что-то сдвинулось. Я вспомнила, как приготовила кофе и учила Сае гадать по кофейной гуще… А потом, как он болел. И как бросился в смертельно холодную для него воду, не раздумывая, просто потому, что решил, будто я тону.