– Пойдём, Дес, – мягко сказал доктор Дженкинс, беря меня под руку. – Пойдём, не отвлекайся. На обратной дороге рассмотришь.
Раньше я бы, пожалуй, поспорила. Цветок по дороге туда и цветок по дороге обратно – это разные цветы, даже объяснять не хочется, почему. Минимум – солнце сдвинется, тени лягут уже иначе.
Узкая тропа привела нас наверх, где уже стоял небольшой домик. Индвидуальные занятия по контролю над паранормой всегда проводились в уединении. Чтобы посторонние не пострадали. Поэтому Центр подготовки занимал такое большое пространство на карте. Система защиты требовала простора…
Паранорма ведь может проснуться не только у генетически модифицированного человека, в заданном, заранее известном возрасте. Она иногда приходит спонтанно и сопровождается порой серьёзными разрушениями. Телепаты стараются выявлять тех, кто склонен к подобному, но успевают не всегда. Тесты проходят все дети в любом случае. В пять лет, в двенадцать и в шестнадцать. Взрослые – по желанию…
Нас встречали.
Маленькая, – меньше меня ростом! – женщина в возрасте с зелёным значком целительской паранормы на воротничке. Я напряглась, ожидая, что меня сейчас снова раздавит паникой, как всегда при любой встрече с любыми незнакомцами. Но паника не пришла, только слегка вспотели ладони.
– Десима, это доктор Хименес, целитель первой категории, – представил женщину Дженкинс. – Доктор Хименес, это – Десима Снежина, о которой я вам рассказывал…
– Рада знакомству, Десима, – сказала женщина, протягивая мне руку.
У неё оказался неожиданно сильный, низкий голос. На контрасте с хрупким телом – впечатлило.
Но руку ей в ответ протягивать я остереглась. В ней жила опасная сила. Целитель первой категории? Если бы только это… Было что-то ещё, а что, я уловить не смогла.
– Пойдём, Десима, – доктор Хименес ничуть не обиделась на моё недоверие.
Я оглянулась на своих спутников, Сае и Дженкинса. У Сае был такой вид, словно он хотел отправиться вместе с Хименес вместо меня. Но доктор Элмер лишь кивнул:
– Иди, Дес. Не бойся. Мы подождём в другом месте, таковы правила. Но если ты захочешь прервать занятие, просто скажи, и доктор Хименес тут же вызовет нас.
Такая от него исходила уверенность, что невозможно было не успокоиться…
Внутри оказалась просторная круглая комната с круговым панорамным окном. Силовое поле, тонкое, едва ощутимое, очень похоже на защитный барьер у нашего дома, но всё же другое. Если его убрать, зима и ветер пройдут через комнату насквозь… вот только убрать не получится иначе, чем командой через интерфейс.
– Страшно? – участливо спросила доктор Хименес, внимательно за мной наблюдая.
– А вам? – помолчав, спросила я.
Она отмахнулась – лёгкий жест, исполненный пренебрежения к любой угрозе:
– Это моя работа.
Мне стало чуточку интересно.
– Вы многим помогли, да? Таким, как я?
– Многим, но не таким, как ты, дитя. Каждый из вас – тех, у кого паранорма выбрасывала сюрпризы, отказываясь развиваться по заложенной генетиками схеме, – уникален. Но нам – мне и моим коллегам, – удалось выстроить систему, и она заработала.
Она говорила таким голосом… и так смотрела… я не знаю… в ней жила опасная и страшная сила, мощнее моей, пожалуй… но ей внезапно захотелось вдруг поверить.
Она была почти как Сае, – здесь и сейчас. Только Сае – апарие и мужчина, а она – человек и женщина.
– Вы мне поможете, доктор Хименес?
– Всё будет зависеть только от тебя.
– Если бы всё зависело только от меня, я бы здесь не оказалась, – недовольно возразила я.
Она чуть усмехнулась – ну, правда вот, совсем как Сае, уголком рта! – и ответила:
– Ни один врач и ни один целитель не способен вывезти на своём горбу к свету того, кто не хочет спасать себя сам.
– То есть, если я сейчас скажу, что не хочу, вы меня отпустите? – уточнила я.
– Разумеется, – твёрдо заявила она, и вдруг спросила: – А ты не хочешь?
Какой вопрос хороший. Так просто на него не ответишь… Я задумалась. Хочу я или не хочу?
Мой дом, окружённый барьером, казался мне центром мира, чего там, центром всей Вселенной. Я жила, не задумываясь ни о чём. Хотела – ходила по волнам на яхте или просто плавала. Не хотела – не ходила и не плавала. Могла забраться на вершину скалы и оттуда спрыгнуть, а могла не забираться и не прыгать. Я рисовала картины и отдавала их, а могла не рисовать и не отдавать. Готовила по утрам кофе, ждала из Простора маму, потом провожала её обратно. Общалась с теми, кого она привозила с собой в гости или не общалась с ними…
Но вот каким-то странным случаем на моём берегу оказался Сае. И я поняла, что там, за барьером, есть что-то другое. Оно пугало и манило одновременно: есть другие планетарные локали помимо Аркадии, есть другие расы, помимо людей и гентбарцев. Есть заснеженный ледяной мир Старая Терра, колыбель Человечества. Есть воздушные города апарие…
Ах, увидеть бы! И нарисовать.
Но… как же трудно сделать первый шаг. Наверное, так же трудно, как юному апарие впервые поверить в свои крылья и шагнуть с вершины родовой башни в пропасть. Сае рассказывал, дети у них не летают, у детей и крыльев-то нет, крылья вырастают к концу второго десятка жизни и считаются признаком взрослости. Не летал ещё ни разу, значит, ребёнок.
В прежние, покрытие мраком отсутствия цивилизации времена, первый полёт страховать запрещали неукоснительно. Если ты разбился, значит, такова твоя судьба: небо не приняло тебя.
Разбиться мог кто угодно, не обязательно самый слабый. Случалось, что и сильные-красивые, надежда и гордость семьи, заканчивали свою едва начавшуюся жизнь на камнях…
Представляете, как это их детям до сих пор страшно?! Встать на край, оттолкнуться и – в пропасть…
Некоторые так и не преодолевают барьера. Остаются вечными детьми, с ограничением в правах: нельзя вступать в брак, рожать детей, владеть имуществом, служить в армии… и много чего нельзя ещё. Правда, отменить ограничение можно в любой момент, просто прыгнув в эту чёртову пропасть. И там уже или взлетишь наконец-то или снова получишь год бескрылой жизни. Разбиться-то в любом случае не дадут. Не древние времена. Хотя, может быть, лучше бы дали умереть, чем так… Жизнь тела значит меньше, чем жизнь души. Так считают апарие, но всё же дают шанс самому последнему неудачнику всё-таки подняться.
Бывали случаи, рассказывал Сае, когда в звонкое небо взлетал в первый раз уже глубокий старик, и оставался под солнцем навсегда: не выдерживало сердце…
Вот и я сейчас на таком же краю. Или взлечу или умру, потому что я не апарие и второго шанса у меня не будет. Я не знала, откуда во мне такая уверенность, что если не сейчас, то уже никогда. Просто – знала. И оснований не верить собственному ощущению не было.
Но как же страшно! До дрожи в пальцах и темноты перед глазами. Внутри барьера, в колыбели, в детском манеже тоже ведь неплохо жить, если вдуматься.
– Я… я не знаю, – призналась я наконец.
– Честный ответ, – в глазах доктора Хименес проявилось нечто вроде уважения. – Ну, что ж, может, попробуешь узнать?
– А как? – спросила я.
– Просто. Что ты любишь делать больше всего?
– Вправду просто, – признала я. – Рисовать. Больше всего я люблю рисовать. Вот только…
– Есть проблемы? – проницательно спросила доктор Хименес.
Как объяснить ей? Про изменяющиеся рисунки, пугавшие больше всего на свете? Хуже темноты, хуже кошмарных снов, хуже любой болезни. Болела я редко, но если болела, мир вокруг качался, превращаясь в сплошной изменяющийся рисунок, и впору было сойти с ума, потому что ни остановить, ни замедлить сошедшую с ума живую картину я не могла.
– Но вы ведь знаете сами. Доктор Дженкинс вам рассказал!
– Я хочу увидеть сама. Нарисуй что-нибудь, Десима. Пожалуйста.
Управляющая нейросеть комнаты тут же организовала столик с рисовальными принадлежностями. Обычное дело, вся мебель прячется в полу, реже – на потолке, и активируется только в момент надобности. Но я отметила, что доктор Хименес подготовилась именно к моему посещению.
