– А если Сае попал в беду? – нервно спросила я, озвучивая самый страшный свой ужас. – Если – некому ему помочь? Если – совсем никто. Кроме нас…

– Если верить и ждать, то Сае вернётся, – убеждённо выговорил старый апарие. – Преодолеет любую беду и вернётся! Вот только вера должна быть глубокой и полной. Она должна быть настоящей. Как истинная любовь.

В словах старого апарие мне послышался упрёк: ведь Сае говорил мне тогда, чтобы я ему верила. А я усомнилась. И страшная паранорма-проклятие, чима, бросила его неведомо куда.

Я сомневалась и теперь! И ничего не могла с собою поделать. Мне просто было страшно. Любимый попал в беду, а я сяду и буду его ждать… ведь не получится же.

Воображение рисовало одну картину страшнее другой. Как мы спешим на помощь и опаздываем, не хватает лишь нескольких минут, а то и секунд. Сае сгорает, тонет, задыхается в вакууме. Возможно, прямо сейчас. А мы тут уговариваемся о том, как нам его ждать в его же родном доме…

Неопределённость требовала действий. Я не могла спокойно сидеть на месте в то время, когда любимый, возможно, погибал где-то там, в равнодушном Просторе!

На верхней площадке отведённой мне башенки гостевых апартаментов дул бесконечный ветер. Будь у меня крылья, он бы наполнил их. Но я не умела летать…

Я развернула силовую защиту площадки, была здесь ещё и такая. Апарие всегда заботились о тех, кто ещё или уже не мог летать: о детях, о пожилых, о бескрылых чужаках. Их здания всегда строились с расчётом на то, что не каждое крыло способно почувствовать ветер. И от этих принципов не отступались никогда, даже в посольской миссии, где по определению не могло быть ни детей, ни стариков, а чужих, в общем-то, можно было принимать в центральном зале и в комнатах, предназначенных для переговоров.

Рыжее солнце садилось в дымке испарений. Горы расходились в стороны, слева и справа, а впереди, за уютной долиной полноводная река множеством рукавов впадала в океан. Я помнила карту. Не в большое озеро несла свои воды река, и не в море, а в океан. За океаном стояли города-пирамиды самих тауронов и находились дипломатические миссии других народов.

Здесь цвело лето, вечное лето той части планеты, что отводилась для теплолюбивых гостей. Тауроны умели управлять климатом, причём не только целиком по всей планете, но и по частям, что было высшим пилотажем. Попробуй-ка, увяжи друг с другом все многочисленные климатические зоны так, чтобы соблюсти баланс и атмосферную динамику планеты не нарушить!

Я вытянула из сумочки неизменный альбом. Хотела нарисовать пейзаж, но получилось про Сае.

Я помнила, как ко мне пришло видение под ледяным небом Старой Терры. Повелительное чувство сопричастия к тому полёту навстречу свету и свободе. Вот только я не знала, долетел ли Сае до заветного выхода или же у него не хватило сил. Да, да, я знаю, знаю! Надо надеяться и верить, верить и надеяться, ждать… но я не могла. Мне хотелось куда-то бежать, что-то хватать, спешить на помощь, все мои чувства, паранормальные и обычные, вопили о том, что – ещё немного, и я опоздаю.

Но что делать, я не знала. Бежать! Куда? Спасать! Как?!

Я даже личную яхту поднять с планетарной поверхности не сумею. Да и нет у меня личной яхты.

Рука быстро двигалась над альбомным листом, заполняя чистую поверхность нервной прерывистой штриховкой. А потом подключилась паранорма. Линии дрогнули, смешиваясь в сплошное серое пятно, затем оно разошлось, распалось на составляющие – так, возможно, рождается Вселенная, быть может. Кто-то рисует её – вместе с нами и вместо нас… Линии сомкнулись и застыли. И я увидела…

– Нет! – прошептала я, пятясь.

Упёрлась спиной в небольшую полукруглую башенку, здесь находились панель управления силовой защиты площадки, зона активации мебели и сенсор вызова лифта.

– Нет же!

Лист выпал из моих рук и медленно опустился под ноги.

Сае на рисунке лежал в реанимационной капсуле. В серой, закрытой до самого подбородка капсуле, видно было только лицо, сомкнутые веки, запавшие скулы. Он умер или ещё умирал, и приборы, должно быть, отчаянно пищали, изо всех сил пытаясь спасти, удержать уходящую жизнь.

Если веришь…

Чима – это за гранью обычного разума. Если любишь и если веришь…

… веришь…

А я сомневалась снова. Боялась, почти теряла сознание от ужаса и верила в смерть, но не верила жизни.

И не было рядом доктора Хименес, чтобы вернуть меня в разум. Всё. Получила персонкод гражданина Федерации – дальше сама. Выросла, вылетела из родительского дома – пропала. Сама.

– Нет!

Страшный рисунок смялся, исчез в золотой вспышке паранормального выплеска.

Не было этого. Не рисовала я никогда любимого умирающим. Я нарисую его живым и здоровым… и только так.

Но когда я попробовала взяться за карандаш снова, он просто выпал из моих пальцев. И второй раз выпал снова.

А на третий раз сломался.

***

Мео привёз с собой мини-мастерскую. Он любил и умел работать руками и не представлял себя без дорогой сердцу работы. Чем ещё можно было заниматься в дипмиссии тому, кто не имел к дипломатии ровно никакого отношения.

Я рассматривала верстачок, множество непонятных приборов на нём и рядом с ним, и жалела, что Полина не видит. Полина тоже любила работать руками, и даже большинство инструментов смогла бы опознать наверняка. Физика обычного пространства одинакова на всех планетах под всеми солнцами, она перестаёт действовать только в пространственно-временных аномалиях вроде Кишок Носорога или же в поле паранормального воздействия. А в инструментах для огранки драгоценного камня трудно придумать что-то новое. Разниться будет лишь его исполнение: чем старше цивилизация, тем шлифовальный диск сложнее, тем чище и точнее работает.

Я спросила:

– Если я нарисую вас, не будете возражать?

– Конечно, нет, – улыбнулся Мео. – Рисуй, девочка.

Девочка. Язык апарие – интонационный, в том его и сложность. Одно и то же слово может иметь совершенно разные, порой прямо противоположные, значения, всё потому что его можно произнести несколькими различными способами. На письме интонация отмечается комбинацией волнистых линий. Уметь её читать – отдельная наука. Мео говорил «девочка» в значении – «жена моего сына, моя дочь». Проще говоря, по-человечески – невестка. Но слово «невестка» не отражает степень того родства, какое вкладывал в это слово старый Мео. Не просто жена сына. А ещё и дочь. Родная дочь. Апарие не делили детей на своих и приёмных, они лишь различали кровных, одной с родителем крови, и родных. Словосочетания «приёмный ребёнок» в их языке не существовало вовсе.

В жизни случалось по-всякому, например, отношение к детям-чима, возведённое в абсолют традиций. Но в те времена, когда складывался язык, к чима, по всей видимости, относились иначе.

Я нарисовала старого ювелира за работой. Сосредоточенный взгляд, острую складочку на переносице, поджатые губы, крылья за спиной, чтобы не мешали, – миг полного погружения в любимое дело. Паранорма придала рисунку глубину и неяркие краски – в мастерской царил полумрак, только над верстаком горело несколько точечных светильников, не оставляя теням ни единого шанса появиться и помешать работе.

Мео долго разглядывал рисунок.

– Приукрашено, как мне кажется… – сказал он с укором.

– Я – художник, – возразила я. – Я так вижу.

– Возможно, – он вдруг протянул мне свою работу, тяжёлый перстень с прозрачным камнем. – Возьми.

– Я не за плату рисовала.

– А я и не в уплату. Такие вещи не делаются одним днём; я работал давно, и давно же решил, что подарю подруге моего Сае. Возьми, кольцо не простое.

– Энерготрон? – я поневоле коснулась ладонью груди, где приятно холодил кожу подарок Сае.

– Усилитель.

Мне стало не по себе, таким уж тоном это было сказано…