– Искряник! – выдохнула я, забыв дышать от восхищения. – Они же очень редкие!

Единственное «горячее» растение, способное генерировать пусть и слабенькое, но пламя. Строго говоря, для Аркадии искряник – сорная трава, инвазивный вид, завезённый со Старой Терры первыми колонистами. Но на самой Старой Терре искряники давным-давно перевелись напрочь, а вот у нас, на Аркадии, они сохранились и даже умудрялись как-то выживать без должного ухода.

Ошибка биоинженера, случайная генерация, невозможное сочетание растительного генома и «горячей» паранормы… Я их видела только в записи, на экране. На Аркадии есть заповедные места с ними, но чтобы встретить такой цветок здесь, в Огневом!

Чудо.

– Надо сообщить экологам, – сказала я. – Чтобы тут вокруг куста создали охранную зону…

– Я сообщил, – ответил Сае, улыбаясь. – Как они всполошились, ты бы видела.

Я уже видела – паранормальным зрением, обычное не справилось бы! – невидимую и надёжную защиту. Никакой ветер не страшен редкому цветку, никакой случайный любопытник не поднимется на это место и не затопчет сдуру…

Прозрачные лепестки пылали прозрачным огнём, подкрашивая воздух алым и распространяя вокруг слабый, но отчётливый запах озона, всегда возникавший во время работы «горячей» паранормы. Я протянула ладонь, и пламя цветка потянулось ко мне, смешалось с моим, на мгновение став со мной единым целым. Затем оно опало, ушло внутрь чашечки, затаилось до поры. Чрез час или полтора выплеснется снова.

Хотя это смотря какой сорт. Если средний или минимальный, то хватит на концентрацию и получаса…

– Я попросил разрешения показать его тебе, – сказал Сае. – Они поначалу упёрлись, но потом всё же согласились. Одно посещение… Но ты ведь художник, солнце моё. Ты сможешь нарисовать его!

– Какое чудо, – искренне воскликнула я. – Сае, спасибо!

– Я знал, что тебе понравится, – мягко улыбнулся он.

В порыве чувств я обняла его, но забыла, что на мне антиграв, а значит, вес отсутствует напрочь. Вес отсутствует, а масса, как мера инертности тела, никуда не делась. И нас качнуло с гребня – направо! В холод, ветер и стылый север.

Закрутило, завертело – я даже зажмуриться от ужаса не успела, и мелькали теперь перед глазами то тёмный, почти чёрный гранит отвесной скалы, то бушующее далеко внизу море, то драные, стремительно бегущие куда-то клочья облаков. Мне хватило ума не визжать и не дёргаться, а больше, честно говоря, ни на что уже не хватило.

Мир неуловимо и страшно сдвинулся, превращаясь в запутанный клубок блестящих нитей-линий. И многие из них вели в погибель. В скалу. В море. Туда, где над нашими головами смыкались жадные волны, отсекая от воздуха, солнца, от жизни.

Я закрыла глаза, чтобы не отвлекаться на страх. Не знаю… больше всего это было похоже на картину, но не картина точно, картины я создавала иначе, я помнила. Как будто я выдернула из клубка двойную нить и намотала её на руку… а потом всё исчезло. Сразу.

– Сае… – мне показалось, он умер.

Выдохся и умер, и теперь, на одной из башенок внутри теплового оазиса рядом со мной сидит труп, и этот труп сейчас свалится вниз, вот прямо сейчас…

Но он шевельнулся, укрыл меня тёплым живым крылом, и ужас отступил от нас. Мы посмотрели друг на друга и засмеялись. Пережитый страх проваливался в прошлое, а в настоящем мы держали друг друга за руки и хохотали, как сумасшедшие и обоим было от нашего смеха и жарко и хорошо.

Позже, когда Сае давным-давно уснул у себя, зацепившись ногами за спальную перекладину, как это делают крылатые гентбарцы: вниз головой и укутавшись в крылья, как в кокон, я спустилась вниз, в кухонный блок. Здесь всё ещё горел оставленный нами свет, стоял в воздухе карамельный вкус давно и безнадёжно остывшего кофе. И кофейная чашечка торчала дном вверх, как я её оставила перед полётом к искрянику.

Я поколебалась немного, а потом всё-таки перевернула чашечку.

На светлом фарфоре отчётливо шли две извилистые дороги из гущи. Они повторяли изгибы друг друга, а затем расходились в стороны, и перед развилкой, не достигая её, вставал силуэт какого-то зверя, не то собаки, не то…

Чашечка внезапно лопнула, разлетаясь на мелкие осколки. Мигнули синхронно панели освещения. Я обхватила себя руками, поспешно проговаривая про себя упражнение на самоконтроль, одно из тех, каким учила меня доктор Хименес.

Всё-таки слишком сильно я испугалась, когда мы свалились за скальную гряду. Не за себя – за Сае. Он мог погибнуть, – легко. Смерть прошла мимо него сегодня, внезапно осознала я.

Она прошла мимо нас обоих.

***

Огненный цветок живым получился на обоих картинах, но по-разному. Я так и не смогла решить, какой же рисунок лучше: на дорогих материалах сделанный или же на тех, что попроще. Если не приглядываться, можно решить, что один из рисунков – копия, а если приглядеться, и знать при том, куда смотреть, отличия видны очень сильно.

На дорогом – огонь, бегущий по прозрачным лепесткам, чётче и ярче. Цвета глубже, и словно бы изнутри вся картина светится. На том, что дешевле – общий образ гармоничнее, что ли. Никакого тайного свечения, которое так ценили в моих картинах люди, но вместо него было что-то другое, а что, я и сама понять не могла. Но оно было, и мне кажется, это почувствовали все.

– И как тут выбирать? – ворчливо осведомился Чинтасме.

– Не скажу, – честно призналась я. – Мне оба нравятся. И я, пожалуй, знаю теперь, как заменить компоненты без ущерба для проекта… Не все, конечно, но многие.

Чинтасме молча смотрел на меня. Я чувствовала его удивление, но не могла понять, по какой причине он так удивляется. Наш с ним спор подтолкнул меня к новым решениям, теперь я была благодарна управляющему Огневого за то, что он сходу отказался от первого варианта проекта. Тогда я не смогла бы найти новый баланс, и получилось бы, конечно, красиво, но всё же не совсем то, что нужно.

А ещё мне нравилось моё собственное внутреннее состояние. Я же помнила, как любое, даже самое незначительное, но внезапное и неожиданное, изменение плана приводило к панике. Теперь паники не было. Наоборот, если бы сейчас случилось бы что-то ещё, что потребовало бы нового изменения, мне стало бы любопытно. Интересно, азартно, в пальцах поселились бы знакомые и любимые иголочки – зуд к действию. Но уж паники не возникло бы точно. Никакой. Мне это нравилось.

Вот когда я поверила по-настоящему, что смогу!

– Вы так спорили, отстаивая изначальный вариант, – задумчиво выговорил Чинтасме. – А теперь изменили своё мнение. Почему?

– Я могу сделать и так и так, – объяснила я. – Тогда я не видела других вариантов. Теперь вижу. Можно комбинировать материалы, кстати. Не везде, но я примерно понимаю, где…

– Вам бы профильное дизайнерское образование, Десима, – сказал гентбарец. – Далеко ведь пойдёте!

Мне столько всего было нужно, как оказалось! Все минимумы пройти, и не только для аттестата, а ещё и потому, что учёба вдруг оказалась безумно интересной. Я буквально не знала, за что хвататься. В рамках минимума – любого! – становилось тесно слишком быстро, хотелось вникать в тему ещё и ещё.

«Нужна система, – посмеивался доктор Дженкинс. – Иначе ты увязнешь в чём-то одном – в ущерб остальному. Распредели время – нейросети тайм-менеджмента тебе в помощь – и планомерно, методично штурмуй гранит знаний. Даже если тебе кажется, что ты стоишь на месте и ничего нового не восприняла за сегодняшний день, будь уверена: тебе кажется. Ничто никуда не пропадёт, если подо йдёшь к учёбе со всей ответственностью».

Вот уж я подходила! Сае смеялся, называл пчёлкой – его очень впечатлили аркадийские пчёлы. Чем-то устройство их огромной трудолюбивой семьи напоминало ему родной дом: апарие жили большими семейными кланами. Не такими большими, как у гентбарцев, всё же апарие не были насекомыми, и биологических полов у них было два, как и у многих млекопитающих носителей разума Галактики. Но родная кровь и семейные узы очень много значили для них. И то, что Сае бродил неприкаянным среди звёзд в одиночку, всё же было редким исключением, а не правилом.