Я выдохнула. Да, надежда забрезжила, но, прямо скажем, очень слабенько. Как я могу убедить природного скептика-кисмирува, который с такой лёгкостью отмахнулся от всех моих доводов. Ему же главное – чтобы подешевле. Вон у него там… канализация! Сразу в двух районных кварталах.

– Как мне вас убедить? – спросила я.

Он обернулся, сложил руки на груди и заявил:

– А я не знаю, как. Включите воображение, вы же художник, в конце-то концов. Не убедите – сами понимаете.

Да уж. Я понимала, и ещё как! Внутренний взор, раньше чётко и однозначно определявший мой проект как проявленный, теперь видел и другую вероятность. Пустые серые стены и возвращение в Алополянск несолоно хлебавши. Будет очень обидно и в чём-то даже больно. Доктор Дженкинс поверил в меня, а я... не справилась.

Решение пришло мгновенно, ослепительной вспышкой. Я даже удивилась тому, как же я не подумала раньше.

– Я что-нибудь нарисую, – заявила я. – Из тех материалов и из этих. Сами увидите разницу.

– Годится, – кивнул Чинтасме. – Только я сам присмотрю за вами. Чтобы вы чего-нибудь не напутали, в попытке… э-э… убедить.

– Что?! – в меня вломилось понимание того, в чём меня только что сходу обвинили.

В обмане. В намеренном обмане, вот в чём! Что я сделаю подлог, лишь бы настоять на своём. Вот убейте меня, как я сообразила сразу, обычно такие вещи до меня доходили спустя десять дней, когда уже обыкновенно поздно было оправдываться или кидаться встречными обвинениями. А тут – поняла сразу.

Гнев накрыл меня ледяной чёрной волной, даже в глазах потемнело, а в ушах родился противный тонкий звон.

– Я. Никогда. Не. Обманываю, – раздельно выговорила я, сжимая кулаки. – Как вам только в голову пришло!

Чинтасме поднял ладони:

– Тише, Десима, – спокойно сказал он. – Не надо так остро реагировать…

– Я не собиралась никого обманывать! – крикнула я, и что-то лопнуло за моей спиной, но я не слышала, не видела и не воспринимала.

– Я объясню, – гентбарец говорил тихо, поневоле приходилось прислушиваться.

Почему-то никогда не получается злиться и прислушиваться одновременно, мама, к примеру, всегда понижала голос, когда ей хотелось наорать на кого-нибудь по делу. Никогда я не слышала ещё, чтобы она кричала. А вот ледяной, вымораживающий всё вокруг, тон… Тот самый, с каким звучали сейчас слова управляющего…

– Я верю вам и верю в вас, в конце концов, за вас поручился человек, которого я уважаю безмерно. Но Галактика большая и народ в ней самый разный, а я, напоминаю вам, по просьбе доктора Элмера вкладываю вам в вашу пустенькую пока голову ума. Считайте меня занудой-наставником. Я всего лишь объясняю вам суровую правду деловой жизни: в таких контрактах, как ваш, Десима, – вообще говоря, в любых контрактах любой формы! – никакое доверие на словах не имеет юридической силы. Всё фиксируется строчками в документе. Всё абсолютно. Что не зафиксировано – того не существует. Понимаете? Принцип «доверяй, но проверяй» избавляет от многих страданий.

– Простите, пожалуйста, – мне стало стыдно за свою вспышку, и ведь, судя по тому звону, что-то моя паранорма расколотила всё-таки, плохо. – Я не…

– Не хотели меня обидеть, – проницательно сказал генбарец. – Верю.

– Но вам нельзя смотреть, как я работаю, – беспомощно выговорила я. – Вы можете пострадать!

– Я могу активировать личный силовой щит…

– Думаете, поможет? – с горечью спросила я. – Вы же знаете, какой мощный барьер стоит вокруг моего дома… И здесь, наверное, вы тоже подстраховались, вокруг этого квартала тоже есть барьер, не слабее, верно?

– Аргумент, – кивнул Чинтасме. – Что ж, я позову доктора Хименес тогда. Она – одна из самых сильных паранормалов Федерации и ваш куратор, к тому же.

Мне не очень понравилось предложение. Я не любила рисовать под чьими-то пристальными взглядами, даже при маме не могла, а тут будет сразу двое, сам Чинтасме и Хименес… Но мне так не хотелось портить проект!

– Хорошо, – согласилась я со вздохом. – Позовите доктора Хименес…

***

Я привычно перевернула чашечку с кофейной гущей над блюдцем. Покрутила её. И замерла. Как будто что-то… я не уловила, что! И надо было, конечно же, поднять чашечку, но я сидела неподвижно и боялась шевельнуться, боялась даже в полную грудь дышать.

Просто… Столько всего навалилось на меня в последние дни, и продолжало падать, как вода широкого водопада по гранитной скале. Я почти физически ощущала неспешную мощь, бегущую откуда-то сверху. Она неумолимо размывала прежнюю жизнь, подтачивала меня саму, увлекала за собой вниз, вниз… а внизу ждал зев подземного русла, куда низвергалась эта вода. И что там, внизу может ожидать, если доподлинно известно, что под землёю солнца нет?

Там ничего нет. Только мрак и холод.

Сае подошёл со спины, обнял крыльями. Я прикрыла глаза, прижалась к нему, – ах, если бы заморозить время в этой точке навечно! Звёздный странник, солдат, разве он останется со мной навсегда? Ветер судьбы сорвёт его снова и погонит через всю вселенную сквозь холодные звёзды туда, где я его никогда не найду…

Он подул мне в макушку:

– Солнце моё, о чём грустишь?

«Солнце моё». Никто и никогда ещё не называл меня так. А здесь не просто назвали, но ещё и передали с волной тепла: голосом, интонацией, объятиями…

– Я боюсь, – сказала я наконец, но всё же не нашла в себе мужества признаться до конца, чего же именно я так боюсь, прямо до дрожи в теле. – Боюсь, не справлюсь… Я не знаю, что я буду рисовать! Они будут смотреть, а я… Рисунок так и не пришёл ко мне, понимаешь? Обычно всегда приходит, а сейчас не вижу я ничего совсем. Я не справлюсь, Сае!

– Ты справишься, Дес, – помолчав, сказал Сае.

– Но тебе откуда знать? – в отчаянии спросила я. – Стандартное «я в тебя верю, дорогая?» Не верь, Сае! Так честнее. Я сама себе не верю, не то, что…

– А что же делать, если всё-таки верю? – помолчав, спросил он.

Я обернулась и встретила серьёзный синий взгляд. Он верил, удивительно. Не пытался ободрить, поднять настроение, поддержать и всё такое. Он действительно верил, и у его веры была в основании повелительная точность знания. Так верить можно только если…

– У тебя есть паранорма? – прямо спросила я. – Из того же спектра, что и моя, психокинетическая? Ты говорил, ты – чима, и я подумала, что это, наверное, такой статус, но ведь не статус, верно? Это паранорма?

– Чима – не паранорма, – качнул он головой, – чима – это проклятие… Но неважно, Дес. Здесь и сейчас – неважно, правда.

Не хочет говорить, значит, не расскажет. Хотя в наш технологический век любое проклятие сродни гаданию на кофейной гуще… Сродни тому, над чем принято посмеиваться, но что во внимание всё-таки принимают, поскольку в нём есть что-то… Необъяснимое и неуловимое, на грани осознания и статистической погрешности, но есть, есть, и от него не отмахнёшься так просто.

– Пойдём, солнце, – предложил вдруг Сае. – Пойдём со мной!

– Куда?

– Увидишь! И сразу поймёшь, что тебе рисовать завтра.

Пояс с антигравом… Моя ладонь в руке Сае. Его крылья над нами… короткий полёт сквозь вечерние сумерки – на край теплового оазиса, на скалы, отделявшие его от суровых гор и пронизывающего северного ветра.

По левую руку – тепло и мерцающие в густеющих сумерках городские огни. По правую – мрачные волны в белых барашках пены, низкое свинцовое небо, на которое просто посмотреть только, и уже смерзается внутри тяжёлый ледяной ком. Там – холодно, без дураков. Там, у самого горизонта, стоит, подсвеченная тусклым солнцем, стена ливневого снега. И ни огонька на многие километры: ни других поселений, ни рейсовых или промысловых кораблей, ничего. Шаг вправо – и ледяной ветер сорвёт в пропасть, никакие крылья не спасут.

– Смотри, – тихонько шепнул Сае, осторожно потянув меня за руку.

– Ой… – выдохнула я, падая на колени.

Прямо передо мной пробивался из каменной щели цветок, тянулся на тёплую сторону, разворачивая в сторону заката крупные прозрачные лепестки. В тонком стебле вспыхивали зеленоватые искры, по жилкам, расчертившим каждый лепесток, бежал алый огонь.