Однажды восприятие наконец-то потускнело и словно бы выцвело. Замер количественного выражения моей психокинетической силы, индекс Гаманина, показал серьёзную просадку. Не до нуля. И даже не меньше тысячи. Но мир потерял свою прежнюю безумную красочность, и сложно было сказать, плохо это или хорошо. Цвета не раздражали и не заставляли застывать в них всем вниманием, как случалось раньше, но зато они стали тусклыми, и я никак не могла перестроиться, заставить себя воспринимать мир по-новому. Мне казалось, будто я против воли потеряла что-то, и потеря вызывала неожиданно сильную боль.

Анна Жановна терпеливо объяснила мне, что из-за неправильного зачатия некоторые гены продублировались, вместо одного необходимого для функционирования паранормы набора, стало два, вместо двух – четыре. Научный язык практической биоинженерии я полностью воспринять не смогла, но поняла главное: влияние генных дубликатов на мой организм необходимо было полностью исключить. Надо было сделать что-то ещё, этого я и вовсе не восприняла, как ни старалась. Но первым признаком того, что всё идёт по плану, было как раз падение индекса Гаманина вдвое от прежних значений…

Ночью мне снилось, что Сае вернулся. Я очень остро чувствовала его. Лёгкие касания кончиками пальцев – такие реальные, такие настоящие – и вот уже мурашки по всему телу. Поцелуи и объятия – и вот уже огонь снаружи, огонь во мне, огонь вокруг. Я вскидывалась в полумраке – вмонтированные – нет, выращенные! – в стене осветительные цветы-звёздочки никогда не угасали совсем, как будто врачи и лично Анна Жановна прописали запрет на полную темноту для меня.

До сих пор не знаю, испугалась бы я темноты или же нет…

Однажды наутро, приходя в себя от мучительного сна, в очередной раз показавшегося явью – наши с Сае безудержные ночи в Огневом – я вдруг увидела, что стена изменилась. Дерево исчезло или трансформировалось, послужив материалом, основой, для рисунка. Стены не стало, вместо неё в комнате проявился портал в прошлое.

Я с сердечной болью узнала мрачную скалу и полоску пляжа перед нашим домом, оставшимся там, на Аркадии. Штормящий океан. Рваные облака на пронзительно-синем небе, таком синем, какое бывает только у нас в начале бабьего лета. Клянусь, до меня даже будто запахи донеслись!

Соль. Йод. Выброшенные за ночь сиреневые водоросли. Их всегда полно по берегам в это время года. Терпкий, горьковатый аромат осенних цветов на наших клумбах. И мой Сае…

Он сидел на валуне, поджав под себя одну ногу, а вторую согнул в обеих коленках и обхватил руками. Крылья трепетали за спиной, готовые в любой момент ударить и поднять своего обладателя в воздух. Я почти чувствовала ветер, бивший в лицо – именно таким я и запомнила Сае в те дни, когда он жил у нас.

Я подошла, толком ещё не проснувшись, протянула руку, – мне казалось, ещё немного, и Сае примет мою ладонь, а потом мы вместе с ним взмоем в вышину, к солнцу, ветру, свободе...

Ладонь наткнулась на холодный камень как на барьер.

Да, пока я спала, паранорма «съела» дерево, распылила его на составляющие и сложила в рисунок. Спонтанный выброс. Хорошо, что рядом не оказалось никого, могло бы задеть фатально. И тоже… распылить и пустить на составляющие.

Надо было зафиксировать картину подписью, чтобы она уже никогда больше не менялась и не тянула энергию из всех, кто неосторожно к ней приблизиться. Но я медлила.

Время исчезло. Не было прошлого, ведь его уже не изменить. Не осталось настоящего, в нём уже нет моего Сае. Оставалось только будущее. Тот день и час, когда мы встретимся снова. Он же наступит когда-нибудь. Не может не наступить!

Картина начала меняться. Цветы текли, перемешиваясь причудливым калейдоскопом. Шагали за зловеще-малиновый закатный горизонт гигантские волны. Извергался вулкан, заливая мир багровой лавой. Вспыхивали и угасали звёзды, рождались и умирали миры. Но Сае не возвращался из хаоса, как ни старалась я разглядеть в пугающем водовороте его лицо. Меня саму затягивало и размывало в чудовищной воронке, а я ничего не могла – да и не хотела! – с этим делать.

«Верь мне», – просил меня Сае, и его грустная улыбка впечатывалась в душу кровоточащей раной.

Верь мне… а я усомнилась.

Всего на миг.

Но хватило и этого.

Сае исчез, а теперь исчезаю я сама. Наверное, правильно. Зачем мне жить, если я сама толкнула любимого в водоворот судьбы…

Наверное, я умерла бы тогда, не сумев справиться с вышедшей из-под контроля силой. Спасла доктор Хименес.

Я обнаружила себя на полу, и её рядом со мною. Хименес держала меня за руки, и золотое сияние исцеляющего транса закрывало, заворачивало в кокон мою бедную опустошённую душу. Изображние на стене вздрогнуло в последний раз, застывая хаотическим набором ярких пятен, враставших друг в друга. Не моя подпись, но воля маленькой целительницы отрезала любую возможность самостоятельного изменения.

Теперь стена напоминала безумное творение художника-авангардиста. Было такое течение в изобразительном искусстве в докосмическую эпоху Человечества, я читала. А вот сейчас задумалась: может быть, у них тоже случались спонтанные выплески паранормы? Они были слишком слабы, чтобы серьёзно навредить кому бы то ни было. Но картины оставляли. И до сих пор в музеях хранятся некоторые из них. Очень похожие на нынешнее моё творение…

– Контроль, девочка, – с упрёком сказала доктор Хименес. – Контроль!

– Анна Жановна… – голос застрял в горле, я прокашлялась и всё же договорила: – Анна Жановна сказала, что индекс Гаманина у меня упадёт во время её процедур. Это оно? Это поэтому всё случилось именно так?

– Пойдём-ка присядем.

Противиться крепкой руке доктора Хименес, поднявшей меня с пола, я не могла, да и не было смысла. Целительница усадила меня за столик, сама устроилась напротив. Заказала в быстром меню сок и воду, заставила выпить. Я выпила, не чувствуя ни температуры жидкости, ни вкуса. Полегчало. Но, прямо скажем, ненамного.

– Многие из нас – и генетики в том числе, Анна Жановна тоже, – придают огромное значение количественному выражению индекса Гаманина, – сказала доктор Хименес. – Почему-то считается, что чем он выше, тем паранормал сильнее, ловчее, выше прыгает, дальше бегает и больше может разрушить одним движением брови. Короче, сила есть, ума не надо.

– Вы так не считаете, – я не спрашивала, и потому она просто кивнула:

– Да, я так не считаю.

– А как же вы тогда считаете?

Индекс Гаманина ведь вправду основной параметр паранормальной силы. Совокупность характеристик, там целый тест сдаёшь, несколько дней подряд, чтобы определить число. И да, те, у кого индекс не выше ста, не могут ведь стоять на одной ступени с теми, у кого он больше тысячи! Так всегда было. В армию, например, могут взять только если у тебя Гаманин не ниже трёхсот!

– У меня самой тот индекс – триста два, – сообщила доктор Хименес, чуть усмехаясь. – Я ведь родилась даже не в прошлом веке, а в позапрошлом… Моя генетическая линия устарела уже настолько, что полностью выведена не только из производства, но и из популяции. Никто не дожил до нынешних дней. Я – последняя.

А я вдруг увидела гусиные лапки в уголках её глаз. Мне показалось, они стали сильнее. Глубже. Седины, правда, на висках нет, но волосы ведь можно и покрасить…

Эхом отдался в памяти голос целительницы, когда она говорила о своей смерти: «Я готова, Ане, я к ней готова!» Меня поневоле кинуло в жар.

Есть жизнь. И есть смерть. Два рубежа, между которыми мечется наше сознание: дата рождения и дата смерти. Разум вспыхивает яркой искрой, горит, пока не сгорает, и гаснет. А вокруг – тишина. До, после и в процессе. Тишина, темнота и холод.

И серебряная призрачная роза над небольшой кладбищенской плитой.

– Главное, не количественное выражение силы, Десима, – мягко выговорила целительница. – Главное – точка её приложения! Можно всю жизнь носить в гору тяжёлые камни, похваляясь физическим совершенством. А можно придумать рычаг, блок, найти точку опоры и поднять на гору в двадцать раз больше камней куда большего веса!