– Собирайся, – сказала Анна Жановна. – Поедешь сейчас со мной в Катуорнери…

Катуорнери, где, собственно, и находились лаборатории Тойвальшен-Центра, меня потряс.

Давным-давно, в те времена, когда Земной Федерации не было и в помине, на Старую Терру явились чужие из расы оль-лейран. И они вырастили здесь город – в прямом смысле. Их города представляют из себя леса из особых деревьев-симбионтов. Один город – один лес… или как-то так.

Неописуемо вообще. Я видела в информе изображение планет оль-лейран – они полностью покрыты вот такими лесами, и в период цветения к ним слетаются на орбиту ценители ландшафтного дизайна. Планетарный шар покрывается гигантскими цветами целиком, от полюса до полюса. Потрясает даже в записи, а каково увидеть своими глазами?

Катуорнери заполнять собой всю Старую Терру даже не думал. Но это был лес, даже не так – Лес во всей своей чужеродной мощи и красе. Наш глайдер шёл по наземной трассе, а трасса делала большой крюк, огибая тепловой оазис, в котором, собственно, и располагался город. Огромные стволы гигантских деревьев вздымались до неба, кроны казались громадными куполами – издалека. Я почувствовала характерный кисловатый привкус защитных барьерных полей. Похоже, деревья как-то генерировали их сами, защищая город-лес от сурового климата планеты.

Рука сама тянулась за блокнотом – нарисовать величие биоинженерного чуда нечеловеческого гения. Но я сдерживала себя. Успею! Сейчас лучше как можно больше увидеть.

Тойвальшен-Центр располагался на самом краю удивительного Леса. От посадочного листа – назвать площадкой не поворачивался язык, это был именно что гигантский лист, с черенком-мостом, ведущим к галерее, гигантской спиральную охватившей ствол. Да и сама галерея была частью дерева, а не искусственным сооружением.

Такой же лист, только с другой стороны гигантского ствола упирался в высеченную в гранитной скале террасу. И вот там уже начались привычные глазу переходы, коридоры, холлы. С отделкой под дерево… но странным каким-то ощущением…

Приглядевшись внимательнее, я поняла, что отделка под дерево оказалась самим деревом. Сначала в скале пробурили полости, затем в них вросло дерево, выстлав собой стены, потолок и пол. В паранормальном восприятии оно ощущалось как торжество неудержимой Жизни. Впечатление усиливалось ещё и тем, что Тойвальшен-Центр занимался прежде всего разработкой и внедрением новых генетических линий и включал в себя один из крупнейших репродуктивных центров Старой Терры.

Мне отвели небольшую комнату с террасой видом на говорливый водопад. За скальным выступом поднимался необъятный ствол дерева, с обомшелой корой, покрытой мерцающей сетью розовых и оранжевых цветов-звёздочек. А над скалой виднелся кусочек белёсого неба: там, за защитным барьером, шёл снег, явление для старотерранской весны обычное.

– Присаживайся, – предложила Анна Жановна, кивая на столик в центре комнаты. – Твоя подробная генетическая карта наконец-то готова. Но в процессе её составления обнаружились сюрпризы. Как твой опекун, я считаю, что ты имеешь право знать их – до начала терапии.

– Что знать? – не поняла я.

– Всю правду о биологическом родстве.

– Я – не мамина дочь? – серьёзно спросила я.

Обычный сценарий развлекалки, в которой действуют учёные-генетики. Тайна происхождения, манипуляции с геномом, сокрытие каких-то некрасивых фактов биографии… Маму я теперь воспринимала как абсолютное зло – ведь это из-за неё попал в беду мой Сае! – поэтому ничуть бы не удивилась, подтверди Анна Жановна мои слова.

Мы просто не родные друг другу, вот и всё.

– Нет, ты – вполне себе дочь своей матери, Дес, – разочаровала меня профессор. – Но у тебя есть и биологический отец, как выяснилось. Ты – натуральнозачатая, я бы сказала, хотя это и не научный термин. Как это произошло, я рассказать тебе не могу – тайна личности. Спроси об этом у мамы, когда вы встретитесь снова. Но ей хватило ума не вынашивать тебя самостоятельно, а передать в репродуктивный центр, где тебя поместили в аппарат искусственной утробы. Это позволило капитану Снежиной избежать прогерии беременных, часто возникающей при вынашивании детей с пирокинетической паранормой. Отсюда, кстати, и проистекает запрет на естественные роды детей, модифицированных по паранормам психокинетического спектра… Но совершенно точно удалось определить отцовство, поскольку генетическая линия твоего отца тоже разрабатывалась мною лично, и все образцы хранятся в нашей базе данных. Видишь ли, Десима, в таких случаях принимается во внимание совпадение в пространстве, то есть, в первую очередь проверялись те, с кем твоя мама пересекалась в одном месте и в одно время достаточно часто… В общем, не важно, это уже следственные детали. Важно то, что твой отец идентифицирован со стопроцентной точностью.

Отец. Человек, которого я никогда не знала. Мужчина, которого когда-то любила моя мама. Настолько любила, что наплевала на все запреты генетического контроля. Зачала меня… с ожидаемым результатом.

Значит, всё моё детство, перечёркнутое нестабильной паранормой, было вызвано запретным желанием двоих выдернуть себе ребёнка из небытия вопреки всем запретам и здравому смыслу? А когда что-то пошло не так, отец решил не связываться? Или он сгинул где-то в космосе? Погиб? Может, он военный, как и мама?

– И кто он, Анна Жановна? Он жив?

– Жив, Дес, – грустно ответила она. – Жив, и ты его прекрасно знаешь. Это – бывший адмирал Денис Костров-старший. Генетическая линия Ламель-15, с доминантой Нанкин. В терминах натуральнорождённых докосмической эпохи, когда о генетическом программировании никто ещё не слышал, ты – дитя инцеста между отцом и дочерью. Феерическое надругательство над всей моей работой – близкородственное скрещивание двух восходящих линий!

Я молчала. Денис Костров-старший хотел меня убить, я помнила. Тогда меня спас Сае, а я, не удержав контроль над своей паранормой, ударила по нападавшему. Я не узнала, лишился ли и он своей паранормы, как его сын, или всё-таки нет.

Мой отец.

Человек, едва меня не убивший.

А его сын – я вспомнила лицо младшего Кострова на пересадочной станции, за секунду до того, как стайка скртчим заслонила его от меня, – мой брат. По генетической линии. И по биологическому родству.

– Как-то слишком всё сложно, Анна Жановна, – призналась я.

В висках заныло неприятной болью. Я потёрла их ладонями, – легче не стало.

Профессор положила ладонь мне на запястье.

– Прости, – мягко сказала она. – Но мы решили не утаивать от тебя такую информацию. Каждый носитель разума имеет полное право знать, от кого он рождён и кто его ближайшие родственники.

Я кивнула. Мне всё ещё никак не удавалось уложить в своём мозгу потрясение: Костровы, отец и сын, – моя родня. Самая близкая, какая только на свете есть – после Сае и мамы. И диалог с ними невозможен точно так же, как и с мамой. Как и с Сае, из-за того, что его нет сейчас со мною рядом. Вот же беда…

– Ты не обязана с ними общаться, – верно поняла моё замешательство Анна Жановна.

– Мне бы только Сае найти… – тихо вздохнула я.

Сае. Никого я не хотела видеть рядом с собой, никого вообще. Ни близких, ни дальних родственников, никаких вообще. Только Сае. Его молчаливое присутствие, синие глаза, тёплое крыло на плечах, – до боли. Под лопаткой резало от тоски. Как мне найти его? Где?

Но с поисками Сае Анна Жановна помочь не могла.

***

Сама терапия никак не ощущалась, как будто ничего со мною не делали вообще. Разве что я спала больше обычного. Мне разрешили принести блокнот и альбом, разрешили рисовать, вообще, я могла делать, что угодно, кроме, разве что, покидать палату и прилегающие к ней холл и коридор. И то, это было заботой о моей же безопасности, поэтому воспринимать всё это как железную клетку я не могла.

Что я внезапно ощутила с пугающей силой, так это защитные барьеры, окружавшие не только мою комнату, а и вообще весь комплекс лабораторий – в цветах, запахах и красках. Они были намного сложнее того, , который, как я понимала теперь, укрывал от меня Аркадию. Спонтанные выбросы психокинетической силы у подопечных Центра никто не собирался выпускать за пределы допустимого.