С Рустамом они крутятся на кухне. Один держит сковороду, другой насыпает специи, третий ругается, что «слишком много соли, папа сказал – по щепотке».

С Тимуром они читают. Причём с азартом. Даже дрались однажды, кому читать вслух. Он их зачаровывает, как и меня раньше. Сказки, приключения, а потом – вопросы. Бесконечные. Тимур слушает их, отвечает, как взрослым, и они ходят за ним по пятам, как три совы за волшебником.

Арман с ними разбирает старый мотор от генератора, заставляет считать, сколько литров бензина уходит в день. Они прутся. Готовы вымазаться в масле, лишь бы покрутить гаечный ключ. Это их самое любимое занятие.

Если не считать уроков стрельбы от деда Макария…

Я усмехаюсь, и как раз в этот момент машина въезжает на участок. Водительская дверь приоткрывается. Из внедорожника выходит дед.

Несмотря на возраст, он всё ещё держится. Носит новые морщины гордо, плюётся на возраст и тянущую поясницу.

Трость лежит на заднем сидении, как запасной вариант – он её не любит. На чёрной шапке – выцветший герб, куртка армейская, поношенная, но целая.

– Ну чё, Дарина, – дед Макарий подходит к нам. – Эти трое дуралеев тебя не обижают? Не борзеют? А то я им жопы в котелок засолю.

– Нет, – смеюсь, качая головой. – Всё хорошо. Держу их в узде. Хотя иногда, конечно…

– Ну, бывает. Мужики вообще – племя туповатое. Но если дрессируешь с лаской, иногда получается толк.

Я подхожу ближе, обнимаю его. Тёплый, пахнет дымом и хвоей. Целую в щеку. Щетина жёсткая, но я к ней давно привыкла.

– Как вы? – спрашиваю тихо.

– А что со мной будет? Пойдёт. Ещё чего, смерти не дамся. Пусть, блядь такая, постарается. Я ей не по зубам.

Улыбаюсь. Хоть и тревожусь каждый раз, как он приезжает. Годы – штука упрямая. Но Макарий упрямее.

Тут же слышу топот. Голоса. Трое срываются с места:

– Дед Макаааа!

– Дееедушка!

– Мака, мы тебя ждали!

Сыновья обнимают со всех сторон. Повисают на нём. Кто-то хватает за рукав, кто-то за руку. Один уже прилип к боку, будто присосался.

– Ох, чёрти малые, – бурчит дед. – Пошли, щас вас заберу. Там в посёлке ярмарка. Пусть детвора резвится, радуется. Морды себе разрисуют, может, подарков нахапают.

– Ярмарка? Я не знала…

– Я знал, – кивает Рустам за моей спиной. – Деду сказал.

– Подожди, как это – заберёт? Один? – напрягаюсь. – Рустам, ты серьёзно? Там толпа, мороз, они разнесут всё. Дед пожилой, ему тяжело. Он не справится!

– Радуйся, что дед отошёл. А то бы рассказал тебе, как ты его оскорбляешь. Он справится. Они его слушаются. Как в армии – приказы не обсуждаются.

Рустам целует меня в висок, успокаивает. Я слежу, как дети радостно скачут вокруг машины, машут мне на прощание.

Я прикусываю губу, всё равно тревожно. Но Рустам усиливает хватку, шепчет в ухо:

– А ещё… – он прикусывает мочку. Тепло пробегает по шее. – У нас есть немного времени. Без детей. Без криков. Без бега. Только мы. И кровать, и стол, и, может, подоконник. Никто не помешает развлекаться, лапуль.

Жар резко облизывает щёки, будто кто-то вкинул в меня угольки. Пульс подскакивает, грудь поднимается, а по спине пробегает волна: от уха до поясницы.

Я разворачиваюсь. Лицо Рустама близко, слишком близко. Его губы влажные от мороза, щетина колется, как наждачка, но мне всё равно.

Тянусь рукой, веду пальцами по его щеке. По скуле. Вниз, к подбородку. Медленно. Осязающая нежность.

Он замирает, смотрит на меня с прищуром. А я улыбаюсь.

– А как ты собираешься развлекаться? – тяну медленно. – Например…

Поднимаюсь на носочки, наклоняюсь к его лицу, тёплыми губами касаюсь его рта. Чуть, дразняще, почти не прикасаясь.

– Например, упаковать подарки? Как ты обещал.

И отскакиваю. Быстро. Спасаюсь, пока он не врубился. Рустам заливается смехом. Громким, хриплым.

– Ты слишком много общалась с Тимуром, – цокает он. – Маленькая манипуляторша.

Я только пожимаю плечами. Виновата? Возможно. Жалею? Ни капли.

Захожу в дом. Снимаю перчатки, куртку. Растираю ладони. Кожа жжёт, но приятно.

Это правда, я немножко переняла трюков у Тимура. А что? Только им надо мной издеваться?

Да и как иначе? Я с ними почти не расстаюсь. Двадцать четыре на семь практически. Дети, быт, дом, поездки, праздники. Всё – вместе. Срослись. Перемешались.

И я перенимаю.

От Армана – упёртость. Когда уже всё рушится, а ты стоишь, как дуб, и не даёшься. С ним я стала спокойнее, увереннее. Знаю, что любая проблема решится.

От Рустама – лёгкость. Вот эта безбашенность в мелочах. Он может подкинуть подушку, схватить меня на руки посреди кухни, шлёпнуть, когда дети отвернулись. И я научилась. Не париться. Улыбаться без повода. Дразнить, вшивая веселье даже в скучные дела.

От Тимура… Ох. От него я взяла терпение. Спокойную внимательность. И умение ловить чужое настроение. Замолкнуть. Подождать. Сказать в нужный момент.

Я стала их отражением. Смесью всех трёх. И мне это нравится.

Моя жизнь теперь – как выверенная, тёплая рукопись. Где каждое утро – новая страница, и все они пахнут кофе, влажными волосами мальчишек и его щетиной на моём плече.

Я перевожу книги. Нет, не те, что с пылу с жару, не бестселлеры и не горячие романы. Я тону в старых текстах.

Работаю с небольшим издательством. Платят скромно. Но дают гибкость. Мягкие сроки, понятные дедлайны, человеческое отношение. Это позволяет мне быть с детьми, не ощущая, что я что-то упускаю.

Утром – как по нотам. Просыпаюсь от того, что кто-то ворчит. Обычно Арман. Шумит Рустам, Тимур цедит что-то с улыбкой.

Дети сбегают с лестницы, визжат, требуют кашу и варенье. После – садик. Три куртки, три пары ботинок, трое «мама, он меня толкнул!». Обычно кто-то из мужчин едет с нами. Чаще всего – Арман. Он проверяет, как там в садике, учит давать сдачи. Но иногда я сама завожу.

А потом – работа. Уютный кабинет, окно на лес, кружка с тёплым молоком. Погружаюсь в работу несколько часов, пока не забираю детей.

Слушаю, как они жалуются, что никто их не различает. Близнецы же. Объясняю, почему мы с папами их различаем, как.

– Просто мы вас любим, – улыбаюсь. – Видим вас насквозь. Поэтому и знаем кто где.

– Когда любишь – узнаешь? – нахмурившись, уточняет Селим.

– Да. Или стараешься узнать. Запоминаешь все жесты.

После мы с детьми гуляем или развлекаемся. Или устраиваем отцам сюрприз. Когда Медведевым старшим приходится придумывать, как развлекать разбойников.

Я боялась, как мальчики воспримут всё. Как будут расти, осознавая, что у них три отца. Но не заметила, чтобы это как-то негативно на них повлияло.

Наоборот. У них же целых три «жертвы». Кто поиграет, кто подбросит. Если папа Арман занят, то катать на горках будет папа Рустам. Им всегда хватает внимания.

Вечером мы собираемся все вместе, если у мужчин нет командировки. Проводим время вместе. Смотрим детские фильмы, лепим пельмени, собираем пазлы. Или просто сидим в обнимку.

А ночи…

Ночи только для нас четырёх. Там, где я не мама, не переводчик, не хозяйка дома. Там, где я – женщина. Их женщина.

Я прохожу в гостиную. Мягкий свет. Горит камин. Тимур и Арман сидят на диване, склонились над бумагами. Подхожу к ним.

– Опять работаете? – спрашиваю с прищуром. – У нас, вообще-то, отпуск.

– Это ты у нас маленькая хитрюшка, – парирует Тимур. – Думаешь, мы не видим, как ты тайком у ноутбука сидишь, когда все спят? Мышка светится, милая. Всё выдаёт.

– Клевета. Никаких доказательств. А без доказательств…

Я не успеваю закончить. Тимур резко перехватывает меня за запястье и роняет к себе на колени.

Я вскрикиваю, инстинктивно хватаюсь за его плечи. Тепло пробегает по всему телу. Он держит крепко. Мягко, но с силой.

– Без доказательств? – тянет он. Губы рядом с моим ухом. – Это плохо, Дарина. Это значит, что придётся их добыть. Сразу к пыткам перейдём?