Прозрачное, будто мир замер в ожидании. Я улыбаюсь, разглядывая закат и слушая стрекот цикад, и вдруг – скрип тормозов.

Дверцы распахиваются, и на дорожку вываливаются три взрослых мужика.

Когда-то эта троица была карапузами. Хныкала из-за десерта и мультиков.

А теперь – мужчины. Высокие, загорелые, с плечами, как у Армана, улыбками от Тимура, и глазами – всеми оттенками Рустама.

У каждого – что-то своё. Назар поправляет волосы и смотрит на дом с прищуром. Амир тянет за собой рюкзак и толкает плечом Селима, тот смеётся и что-то шепчет.

В них столько жизни, столько бешеного огня, что сердце сжимается и раздувается одновременно.

– Привет, ма! – синхронно, с порога, и уже в доме. Бах! Хлопнула дверь.

Я только поднимаю брови. Ну надо же. Уехали на пару дней «отдохнуть» – и вот такие довольные. Слишком довольные. Что-то они там начудили?

Тут же за моей спиной раздаётся шорох. Поворачиваюсь. Арман выходит. В майке, с чашкой кофе и сигаретой в другой руке. Усмехается, не торопясь садиться рядом.

– Я, между прочим, подслушал, – подмигивает он.

– Арман! – ахаю, почти возмущённо. – Это некрасиво! Ну и? Что там случилось?

– Некрасиво же, малышка. Тайна.

Я тянусь к нему, кладу ладонь на плечо, потом скольжу по его шее, медленно, лукаво.

Касаюсь губами подбородка. Его кожа тёплая от солнца, пахнет табаком и чем-то родным.

И да, я манипулирую. Потому что мне чертовски интересно, что там произошло.

– Дорогая, ты явно перепутала. Такие штуки – это к Тимуру, – усмехается Арман, прищурившись, но не отстраняется.

– Нет, это для игры с манипуляцией – к Тимуру. А вот оттачивать навык можно на любом.

Арман смеётся. Тихо, с гортанным рычанием. И я думаю, что за столько лет ничего не изменилось.

Я даже не успеваю ничего сказать, когда Арман резко перехватывает меня за талию.

Одно движение – и я уже спиной прижата к деревянным перилам веранды, а его грудь – как каменная стена – давит сверху, не оставляя ни шанса на отступление.

– Уверена, а? – хрипло рычит Арман, нависая, будто хищник. – Не боишься доиграться?

Глаза прищурены, брови сведены, а челюсть сжата так крепко, что я слышу, как скрипят его зубы.

Я улыбаюсь. Ну конечно, уверена.

Я знаю его столько лет. Я прожила с ним столько, что могу различить оттенки его дыхания. Я не боюсь. И никогда не испугаюсь.

Поднимаюсь на носочки, чуть целую его нахмуренный лоб. Ещё чуть – в поджатые губы.

Но он не даёт мне остановиться. Перехватывает. Зарывается в мой рот жадно, резко, будто в последний раз. Целует меня грубо, властно, глубоко.

Его ладони обхватывают мои бёдра, прижимают к перилам, не оставляя ни сантиметра пространства. Я чувствую, как его пальцы вжимают меня сквозь тонкую ткань домашнего платья, как напрягается каждый мускул в его теле.

Его губы – с привкусом крепкого кофе и сигарет. Терпкие. Жаркие. До мурашек.

Я теряюсь в этом поцелуе. Голова кружится, грудь сдавливает, живот сводит – как будто не три десятка лет прошло, а мы снова в самом начале, когда он только научился удерживать меня взглядом, и каждое прикосновение было будто впервые.

Арман прикусывает мою нижнюю губу, рычит в поцелуй. А я дышу всё быстрее. Пальцы цепляются за его рубашку, словно мне нужно за что-то держаться, чтобы не упасть.

А потом он отстраняется. И я только и делаю, что жадно хватаю воздух. Лёгкие горят, щёки пылают, колени чуть подгибаются.

Мне уже давно не двадцать. Даже не тридцать. Я ближе к пятидесяти, чем к сорока.

А вспыхиваю я – как девчонка. Как в первый раз. Как в тысячу первый раз с ними.

Арман делает шаг назад, будто давая мне возможность выровнять дыхание, а сам неторопливо тянется к кружке с кофе.

– Там у пацанов в универ переводится девчонка, – бросает он, делая глоток. – Ве-ра.

– Серьёзно? – выдыхаю.

Арман хмыкает, губы касаются края кружки, но взгляд на мне – тяжёлый, проницательный.

– Не повезло девчонке, – цедит он. – Три одержимых Медведева – это, малышка, пиздец.

– Ну, я же пережила.

Арман ставит кружку на перила, делает шаг ко мне. Его тень накрывает.

Он наклоняется, почти прижимаясь ко мне, и шепчет:

– Тебя мы все хотели. Но мы готовы были делиться. А эти – не поделят. Они её разорвут. И ей, поверь, ничего не поможет.

– Значит, надо поговорить с ними…

– Поговорить?

Вмешивается голос сзади. Я оборачиваюсь. Из дома выходит Рустам, в одной футболке, волосы ещё влажные.

– Мы бы сами друг друга не отговорили к тебе лезть, лапуля. Думаешь, с пацанами прокатит?

– Рустам…

– Так не работает. Мы бы не отвалили от тебя. Кто бы не попытался отвадить. Не о чем говорить.

– Поговорить можно, – возражает выходящий Тимур. – Но вряд ли поможет. С этой одержимостью им придётся справляться самим.

Я смотрю на каждого из них. На моих мужей. На моих волков.

И только хмыкаю:

– Бедная девочка.

– Бедная? – ржут мужчины.

Я моргаю. Что? Арман хмыкает, смотрит на меня исподлобья, как хищник, у которого на лезвии ножа терпение:

– Не девчонке сочувствовать надо. Они там разберутся. Тебе за себя переживать надо.

– Чего?

Не успеваю договорить, как меня подхватывают. Без предупреждения. Тимур, конечно.

Этот демон в человеческом облике.

– Ага!

Выдыхает, закидывая меня на плечо, будто я пушинка, а не взрослая женщина, которая рожала тройню.

– Тимур! Ты с ума сошёл?! Поставь!

– Поздно, – мурлычет он. – Мы решили, как проведём вечер. И твоя роль – соглашаться со всем.

Я хрипло смеюсь. Меня охватывает этот безумный, бешеный, тёплый восторг.

Пока они со мной – мне не нужно ничего другого. Мне достаточно вот так – чтобы губы горели, чтобы ладони скользили, чтобы сердце выстукивало в унисон.

Мне достаточно – быть с ними. Быть их. И чтобы они – были моими.

И даже если эта Вера действительно возвращается… Даже если мои сыновья снова потеряют голову…

Это уже другая история.

А моя заканчивается здесь. С руками на сильных плечах. С губами, касающимися моей шеи.

С голосами, звучащими в унисон:

– Мы тебя любим, малышка-лапуля-птичка.

– Я люблю вас.