Старый хрен, но в этом – святой. Согласен с ним.

Дарина пока не жена. Ну и похуй. Формально. По бумагам. По ебучим законам страны.

Но у нас – своя юрисдикция. По нашим меркам – наша она. Навсегда. Со штампом или без – она уже вписана в состав.

Да, будет свадьба. Будет без вариков. Так надо нам самим. Потому что, если вдруг нам башку отстрелят – она хотя бы в документах будет защищена. Наследница, жена, вдова, как ни крути. Подстраховка, гарантия, уверенность.

И пока она выбирает – за кого из нас выйти официально, носит кольцо и лыбу до ушей. Ходит, кайфует. И мы кайфуем.

Она, сука, идеально нам зашла. Вообще идеально.

Мягкая. Гибкая. С характером. Вкусная, от одного запаха стояк можно ловить.

Реагирует на прикосновения так, что у самого сразу возбуждение на максимум. Чувствительная, вкусная.

Хочется её постоянно. Не то чтобы трахать без перерыва (ну хотя и это тоже), но прикасаться.

Тянуть к себе, трогать, вжимать. Чувствовать под пальцами, что она твоя. Что откликается. Что ей нравится, что она живёт тобой.

Когда она утром приходит на кухню в моей футболке, с растрёпанными волосами – я ловлю себя на том, что влюбляюсь. Заново. Каждый раз.

Хочется швырнуть её на стол, заставить стонать, а потом укутать в плед и жрать с ней пельмени из кастрюли.

Потому что вот оно, блядь, счастье.

И если ради этого ей нужно гардероб на двадцать квадратов и ванную с окном – да я сам ей хрусталь в унитаз уложу.

Всё для неё. Потому что она приняла нас. Выбрала, согласилась. Не назвала больными ублюдками, а сама втянулась.

Когда баба тебя перекроить пытается – это сразу пиздец. Гарант того, что отношения развалятся.

А когда принимает, не осуждает, а поддерживает – это ебучий мотиватор. Беречь, хранить, не отпускать.

Землю разрыть, но дать ей желаемое.

Нельзя просто так взять – и левую бабу переделать. Можно сколько угодно аргументы приводить, лекции читать, убеждать, что семья на четверых – это и про заботу, и про тепло, и про больше рук на твою задницу.

Но если в человеке внутри этого нет – не приживётся. Отторгнет, как чужеродное.

Это как с балетом. Можно, блядь, петь дифирамбы, описывать, как это высоко и духовно. Но если ты смотришь и видишь просто дрыгающихся людей в трико – ты не прочувствуешь, хоть в антракте тебе цветами закидайся.

А Дарина… Она просто была зашорена сначала. Следовала «правильным» порядкам, которые в неё вбивала.

Но когда распробовала – всё. Поняла. Приняла. Понесло её.

И вот тогда пиздец.

Мне нравится, как она закатывает глаза, когда Тимур начинает умничать. Или как шлёпает Армана по плечу, когда тот рычит о чём-то своём.

Наши дни… Чистый кайф.

Днём она работает. За компом. Переводит. Пьёт чай с мёдом. И бубнит, если кто-то орёт в коридоре, потому что «у неё дедлайн». А мы орём. Потому что кто-то всегда забыл, где ключи, или кто взял мою зажигалку.

Иногда она выходит на улицу. Смотрит на снег, ловит ртом хлопья. Как ребёнок.

«В апреле снег, Рустам!»

Я тогда подхожу сзади, обнимаю, прижимаю, кладу ладонь на живот. Просто чтоб быть ближе.

Её реакции и эмоции нереально вкусные. Я их пробовать готов до конца жизни.

Готов и буду.

Ночью у нас отдельный вид счастья. Там, где она стонет, просит, отвечает, цепляется ногами. Там, где она вся – наша. Откровенная, голая, настоящая. Без фильтров. Без стыда. Только с желанием.

– Э, Медведев, ты с нами?

Один из покупателей окликает. Морщусь, возвращая в реальность. Включаюсь в обсуждение поставок.

Документы на столе, цифры, карты. Партия товара через третьи руки, с заходом через старых. Всё, как всегда.

Мы сменили имена, паспорта, прикрытие. Но суть, блядь, та же. Хищники в костюмах.

Криминал – это не работа. Это кость. Она не срастётся иначе. Мы в этом выросли. И даже если завтра на лбу напишем «фермер», внутри всё равно будет память, как под выстрелами дёргались.

Была мысль съебаться. Заграницу. Мы Дарине сами предлагали. Говорим: хочешь, увезём. Чисто, по-новому, в домик у моря. Она только хмыкнула:

– А вы там продолжите свою работу?

Мы кивнули. Она снова хмыкнула. Прижалась ко мне. Сказала:

– Тогда не надо. Это по новой всё строить. Время. А я не хочу вас видеть раз в месяц между разборками.

Потом посмотрела в глаза и добавила:

– Мне сказали, что можно быть эгоисткой. Так вот. Я эгоистично хочу вас рядом. Всех. Всегда.

Так и решили. Здесь. Будем жить в горах, как ей по кайфу. Выезжать иногда.

Пока на два города живём. В горы мотаемся часто, когда график свободный.

Здесь – квартира, в которой толкаемся. У нас своя работа, у Дарины – переводы и дом. Мы мотаемся иногда на день-два по стране, решаем дела, возвращаемся быстро.

В любом случае лапулю одну не оставляем. Кто-то да присматривает. Нехуй даже шанс каким-то уродам давать, чтобы к ней подкатить.

– По рукам, – киваю, заканчивая встречу. – Сделаем, как обсудили. Завтра будет первый результат.

Жму руки. Выхожу на улицу. Закуриваю, падая в тачку. Т3т же новое сообщение падает.

«А если кладовку объединить с прачечной? Или гардероб туда пристроить? Ты говорил, что важен доступ...»

Набираю. Гудки. Потом – её голос:

– Ой, ты освободился уже? – смущается.

– Лапуль, а ты уверена, что хочешь, чтобы я имел свободный доступ в гардероб и прачечную?

– Ну, я просто думаю, что по планировке будет логичнее, если…

– Не-не, мне просто интересно. Ты правда хочешь, чтобы я приходил туда, где ты раздеваешься и гнёшься над стиралкой, и не трогал тебя?

– Рустам!

– Я ж визуализирую, лапуль. Вот ты стоишь. На цыпочках. Тянешься за полотенцем. А я…

– Хватит! – она пищит. – Всё, сама решу!

– Реши. Я за тобой зеаеду. Хочешь чё-то?

– Чтобы ты не пошлил каждую фразу.

– Такого в меню нет. Сожалею. Могу трах предложить в качестве компенсации. Пойдёт?

– Дурак.

Сбрасывает, намеренно громко фыркнув напоследок. Ухмыляюсь. Знаю, что ей это заходит. По кайфу.

Краснеет, возмущается, губы дует. Но при этом втянулась, наслаждается моей прямотой.

Еду к зданию, где Дарина дом обсуждает. Жду на парковке. Высматриваю.

Лапуля выскакивает на улицу, крутит головой. Тёмные волосы растрепались, щёки красные.

Улыбается широко, увидев мою тачку. А у меня внутри всё стягивает. Реагирую на всё. Как она двигается. Как жмурится от солнца. Ловлю кайф от всего.

Выбираюсь из тачки. Она спешит ко мне. И я на миг зависаю. Потому что помню.

Первую ночь.

Как сбегала. Как глаза бегали. Как тряслась, но язык острый держала. Кусалась, но поддавалась. Как будто внутри понимала – ей с нами по пути. Только боялась себе признаться.

Сейчас? Сейчас, блядь, сама летит ко мне.

В башке уже щёлкает. Идея. Горячая. Пошлая. На основе того, что в доме новогоднем происходило.

Перехватываю девчонку, как только подлетает. Прижимаю к себе, сминаю губы в поцелуе. Глубоко. Жадно.

Сколько бы месяцев ни прошло, всегда как будто мало.

Лапуля поддаётся. Пальцами вцепляется в мою футболку, прижимается бедром.

Язык скользит по её, зубами цепляюсь за нижнюю губу, чуть тяну. Она тихо охает – и меня пробивает током.

Руки скользят по спине. Ниже. Ещё ниже. Задница – идеальная. Сжимаю, ловя тихие стоны.

Когда у тебя есть такая девочка – ты хочешь её всегда. Даже когда держишь за руку, уже думаешь, как бы прижать к стенке и услышать, как она стонет твоё имя.

Потому что она – не просто девочка. Она – та самая. И плевать, что нас трое.

Главное – она одна. Для нас всех. И сейчас – для меня.

– Привет, лапуль, – выдыхаю ей в губы, не отрываясь. – Скучала?

Только кивнуть успевает, когда я толкаю её спиной в машину. Контролирую, чтобы не шибанулась.

Телом вжимаю, не отпуская. Глажу пальцами бедра, забираясь под платье.

Она шипит мне в губы. Сладко. И я уже не могу остановиться.