Она дико невкусная. Что-то между жидким пюре из корней и пережаренным луком.

Но сказать не могу. Он ведь старался. Обижать? Нет уж. Не после такого приёма.

Зато прекрасно понимаю, почему мужчины совсем неприхотливы в еде.

Я делаю ещё пару кругов ложкой и быстро хватаю кусок хлеба. Тёплый. Мягкий. С хрустящей корочкой.

Явно только из печи. Свежеиспечённый. Пряный, солоноватый, с ароматом масла и трав.

Я вгрызаюсь в него с наслаждением. Ммм. Вот ради этого – точно стоило приехать.

– А где вы такой хлеб вообще достали? – не удерживаюсь. – В такой глуши… он как из пекарни.

Дед выпрямляется. Грудь – колесом. Словно я только что вручила ему медаль.

– Сам, – говорит это с такой гордостью, будто речь о запуске спутника. – Сам делаю. Уже лет тридцать. Леплю, ставлю, запекаю. Лучший у меня хлеб в округе, если не во всей области.

– Верю, – поддакиваю я, вгрызаясь в очередной кусок. – Он потрясающий. Серьёзно.

Теперь я понимаю, почему Арман сказал: «будет хлеб и вода – и хватит». Хлеб действительно заслуживает уважения.

– Умница, – нахваливает дед. – Вот ты молодец. Прям порадовала. Ешь с удовольствием. А то тут одна приезжала, помочь по хозяйству. Так нос воротила. Бактерии, говорит, в хлебе. Сухие дрожжи – зло. Или что-то там ещё, мудрёное. Тьфу.

Он подвигает ко мне корзинку ближе. Плетёная, с мягким полотенцем. Аромат хлеба ещё сильнее.

Рустам тянется. Почти дотягивается до кусочка – и тут же получает по ладони.

– Это – хлеб для Дарины, – голос деда стальной. – Ты ещё не заслужил. Я ещё не решил: все трое останутся или кого прикопать. Мы ещё с Дариной посоветуемся. Так что обойдёшься.

– Только… – выдыхаю. – Ну не надо никого прикапывать. Они… Мне нравятся. Все. Будет обидно, если кого-то потеряю.

– Всех троих, значит? – медленно переспрашивает. – Может, кто лишний? Ты подумай.

– Нет. Все нужны.

И вдруг понимаю, насколько это правда.

Как быстро они стали важны. Как глубоко пробрались под кожу. Как невозможно сильно вцепились в мысли, в ощущения, в тело.

Всего один день.

А будто целая жизнь перевернулась.

Я чувствую. Я реально чувствую. Что-то к ним. К каждому. И к трём сразу.

Кошмар!

– Пойдём, лапуль? – Рустам наклоняется ко мне. Его голос тёплый, хриплый. – Прогуляемся. Местность покажу.

– Я с вами, – тянет Тимур, уже поднимается. – Птичку без присмотра не оставим. Ещё на дерево залезет.

Арман остаётся. Дед что-то говорит ему, они переглядываются, остаются в доме.

Я одеваюсь. Куртка, сапоги, тёплый свитер. Дед ворчит, копается в шкафу и выуживает для меня вязаную шапку и шарф.

– На. А то обморозишься, – бурчит. – Щёки у тебя, конечно, горят, но мозги тоже согреть надо.

– Спасибо, – улыбаюсь.

Мы выходим. Дверь скрипит, снег хрустит под подошвами. Я сразу вдыхаю. Воздух – будто острый. Чистый. Сладкий, как лёд.

Сугробы по пояс, ели тяжёлые от снега. Хлопья кружатся в воздухе. Небо ясное, голубое.

Красота до мурашек.

Боже, я бы в этой зиме осталась жить.

С этими хищниками под боком.

Я оступаюсь – и тут же чувствую, как рука Рустама крепко обвивает мою талию. Поддерживает.

– Осторожно, лапуль. Снег тебя сейчас в рабство заберёт.

Я прижимаюсь к нему сильнее. Не потому, что скользко. А потому что хочется. Рядом.

– Теперь ты любимица, – хмыкает Рустам. – Дед тебя, считай, усыновил. А нас – списал.

– Это он пока не видел, как птичка по камину лазит, – вставляет Тимур.

– Точно. Надо будет деду напомнить. Чтоб огонь не гасил. А то она туда – и всё, не достанешь.

– Очень смешно, – фыркаю.

– Мы ещё не начинали, – усмехается Тимур. – Расскажем, как она прыгала и пряталась.

Я фыркаю. Всеми силами стараюсь увести тему в сторону. Ну, подумаешь, оступилась разок.

И вообще!

Тому камину не хватало компании!

Кое-как я перевожу тему на то, как вообще здесь живётся. Тишина и никаких соседей.

– Раз в неделю либо дед выезжает, либо кто-то из деревни поднимается, – рассказывает Тимур. – Привозит муку, спички, иногда что-то по заказу. Интернет, конечно, как дохлая белка.

Он ведёт меня вдоль заснеженной тропинки, между ёлками. Плотные ветви скрипят от ветра, снег сыплется с верхушек хлопьями.

– Мы тут прятались раньше. Когда были проблемы. У деда – свой уклад. Все его знают. Никто не лезет.

Я слушаю. Внимаю. Погружаюсь в эту оторванную от мира жизнь. В саму мысль, что можно вот так – в глуши, в белом безмолвии, выживать.

Внезапно рядом появляется Арман. Хмурый и недовольный. Перехватывает мою руку.

Не грубо, но уверенно притягивает к себе. Его ладонь тёплая, большая.

Я вздрагиваю, не успеваю даже подумать, как оказываюсь прижатой к его боку.

– Сука, чудил один, – кивает в сторону Рустама. – А прилетело мне.

– Ты же старший, – тянет Тимур. – Ответственность, все дела. Классика.

Арман хмыкает, ничего не говоря. Кажется, это уже действительно привык к подобному.

Какими бы взрослыми ни были остальные, всегда прилетает старшему.

Это меня всегда раздражало.

– Мы на горе, – произносит Амар, прижимая меня ближе. – Вон там – склон. Видишь? Спуск крутой, дальше – обрыв. Ни перил, ни ограждений. Один шаг – и всё. Метров сорок вниз. Не выживешь. Дальше по тропе – лес. Дикий. Глубокий. Если свернуть не туда – сутки будешь блуждать. Без связи, без навигатора.

Я вздрагиваю, представив этот ужас. Арман смотрит на меня внимательно, продолжает.

– Ночью – хуже. Скользко. Ни хрена не видно. Ветки по глазам, зверь может выйти. И ты – одна. Не кричи. Не плачь. Никто не услышит.

Я прижимаюсь к нему ближе. Неосознанно. Рядом с ним – спокойнее. Но внутри всё равно тревожно.

– Я и не собиралась ночью одна, – выдыхаю сконфуженно. – Я не дурочка.

– А как насчёт того, как ты на гирлянде висела за окном? Напомнить? – хмыкает мужчина.

– Это… Было другое! Там ситуация…

– Угу. Вот и слушай. Без самодеятельности. Ясно? Это не шутки. Горы – это не город. Это тебе не магазин за углом. Тут один шаг не туда – и ищи потом труп по оврагам. Тут и акклиматизация нахер может подкосить. Голова болеть, давление скакать, слабость. Нужно быть аккуратной.

Я теряюсь. Внутри всё перемешивается – страх, смущение, волнение. Почему он так говорит? Зачем с таким нажимом?

– Я… Хорошо, – киваю. – Просто… Зачем ты так серьёзно рассказывается?

Арман смотрит на меня. Его челюсть сжимается, губы прищемлены, а потом он вдруг цедит:

– Потому что ты ебанутая.

Последнее слово – с тёплым оттенком. Усмешка скользит по его губам, глаза прищуриваются с лёгкой иронией.

– Ты можешь выкинуть что угодно. Захотела – полезла по крыше. Захотела – в окно, на гирлянде. Поэтому… Если вдруг захочешь съебаться отсюда – просто скажи. Ртом. Ясно? Мы тебя отвезём. Спустим. Трансфер в город организуем. Но чтобы самой не шарилась. Нехуй тут рисковать. Это опасно.

Я прикусываю губу. В груди что-то странно сжимается. От волнения. От покалывания из-за их заботы.

– Хорошо… Спасибо. Просто… – делаю глубокий вдох. – Вы правда отпустите? Вот так? Просто?

– Отпустим, лапуль, – усмехается Рустам. – Но сперва мы попытаемся уговорить.

Он делает шаг ближе, его голос становится нарочито томным:

– Массажик, может, предложим. Неформальный. С поцелуями в особо ответственные места. А потом – к стеночке, лапуль, и давай обсудим, почему ты решила сбежать.

– Или на стол, – подхватывает Тимур, подходя с другой стороны. – Мы ж любим с комфортом. Снизу дерево – сверху ты. Прекрасный диалог выйдет.

Я задыхаюсь. Щёки мгновенно вспыхивают, в животе – пожар, сердце скачет, будто пытается вырваться наружу.

– Вы… – я не могу договорить. – Вы гады.

Они смеются. И я не выдерживаю. Хватаю горсть снега. Ловко. Изящно. И бросаю. Вот только промахиваюсь.

Ой!

Снежок прилетает в Армана. Прямо в грудь. Белая взвесь разлетается по его куртке, куски цепляются за ткань. Он фыркает. Морщится.