В Осташино вошли в девятом часу.

Отделение помещалось в бывшем купеческом доме, в двух комнатах на первом этаже, и в комнатах этих было холоднее, чем в конторе МТС, потому что топили их с одной печи через стену.

Человека, который вёл наше дело, звали Арсений Филиппович Круглов.

Он был лет пятидесяти, в валенках с калошами и в нарукавниках, и, когда мы вошли, он посмотрел сперва на наши ноги, потом на счёты в руке Клавдии Никитичны, потом на нас.

— Ноги обейте о решётку. Она для того и поставлена.

Мы обили. Это заняло минуты три, и все три минуты он ждал, стоя, не садясь и не разговаривая, и я успел понять, что первые три минуты в этом кабинете стоили нам больше, чем вся дорога.

Дело он вынес сам — папку в коричневой обложке, завязанную тесёмками, толщиной в палец.

Пять лет переписки, заявлений, справок и отметок о том, что справка получена: в таких папках всегда лежит вдвое больше объяснений, чем платежей. Развязывал он тесёмки медленно, обе по очереди, и разложил на столе три листа, а остальное осталось лежать закрытым, и это закрытое давило на разговор сильнее, чем открытое.

— Ссуда долгосрочная, тысяча девятьсот сорок девятого года, на постройку скотного двора. Остаток тридцать восемь тысяч четыреста. Платежи квартальные, с процентами. Последний внесён в мае пятьдесят второго.

Он положил палец на строку и не убрал.

— Дальше платежей нет. Семь кварталов подряд. — Палец со строки он не убрал. — Я слушаю.

Тридцать восемь тысяч четыреста рублей — это число я к тому дню знал наизусть, а вслух услышал в первый раз, и вслух оно оказалось другого размера. В сейфе у нас лежало тысяча двести сорок рублей наличными, то есть цена одной коровы средней упитанности, и, значит, весь наличный колхоз стоил три сотых того, что колхоз был должен. Без малого два года этот долг никто не трогал: его не платили и его не взыскивали, и он лежал, как лежит камень на озими, — сам ничего не делает, а под ним ничего не растёт.

Я начал с того, ради чего ехал.

Я сказал, что хозяйству нужны деньги на весну; что семян у нас четыреста два центнера при потребных шестистах сорока; что кожи на сбрую нет с осени; что своей техники нет ни единицы и работы придётся брать по договору и в очередь; что колхоз при новом правлении будет платить, но платить ему сейчас нечем, и что я прошу отделение рассмотреть возможность.

Говорил я, по-моему, минуты четыре и говорил связно.

Круглов выслушал, ничего не записав.

— Первое. — Он загнул палец, и загибал он их дальше по одному, до третьего. — Семена деньгами у меня не купите. Семенная помощь идёт натурой и не по нашей линии; вам в район, и не ко мне. Я вам сейчас скажу, к кому, а вы запишете.

Я записал.

— Второе. Новых денег хозяйству, у которого семь кварталов просрочки, отделение не даст. Ни на весну, ни на что другое. Это не моё нежелание, Егор Кузьмич. Это порядок, и порядок правильный, потому что деньги, которые я вам дам, я возьму у тех, кто платит.

— Понимаю.

Он повернулся к Клавдии Никитичне и спросил у неё, кто вносил майский платёж пятьдесят второго года и по какому распоряжению; спросил ровно, как спрашивают у человека, который обязан знать, и я в эту секунду сообразил, что за всю дорогу ни разу не спросил её, знает ли она это дело.

— Не знаю, — сказала она. — Я приняла книги в пятьдесят первом, а кредитное дело у нас в правлении не хранится. Оно у вас. Я вам могу подтвердить наш остаток и наши записи по кассе. Про ваши распоряжения я не скажу ничего.

— Правильно, — сказал Круглов. — Обыкновенно в этом месте начинают вспоминать.

— Не уверен. — Круглов вынул третий лист.

Позже, когда я имел с этим человеком дела уже не первый год, я знал про него, что он никогда не повышает голоса и никогда не говорит «к сожалению». Он вообще не пользовался словами, которые смягчают, и поначалу это принимали за сухость, а на деле это была самая честная манера из всех, какие мне попадались в учреждениях: он не притворялся, что ему жаль, и не притворялся, что от него что-то зависит сверх написанного.

Это был акт приёмки от октября сорок девятого года, и в нём описывалась постройка, под которую выданы деньги. Он прочитал вслух, ровно, без выражения, как читают текст, читанный уже много раз:

— «Двор скотный, рубленый, на сто двадцать голов, длиной шестьдесят два метра, крытый соломой по стропилам в два ряда, с двумя воротами, с настилом».

Он положил лист лицом ко мне.

— Вот на это выданы деньги. Не вообще колхозу. На это. Теперь скажите мне сами, что там сейчас.

Я мог сказать по-разному. Я мог сказать, что кровля требует восстановления. Я мог сказать, что в январе хозяйство оказалось в тяжёлом положении с кормами и вынуждено было пойти на временную меру. Я, между прочим, всё это про себя проговорил и даже успел выбрать порядок слов.

— Крыши нет. Разобрали до стропил пятнадцатого января. Солому скормили коровам. Разбирали своими руками, по решению прежнего правления, и я тогда в колхозе не работал, но говорю не для того, чтобы сослаться.

В комнате стало слышно печь за стеной.

Клавдия Никитична за всё это время не открыла ни одной книги. Она сидела с ними под полушубком, и книги эти были не аргумент, а имущество: их надо было довезти сухими, положить на стол, если попросят, и увезти обратно. Просить у неё цифру мне было незачем: ту единственную цифру, которая здесь что-нибудь значила, только что прочитал вслух хозяин папки, и совпадала она с нашей до рубля.

Он помолчал, а потом сделал то, что я не ждал и о которой после думал больше, чем обо всём остальном разговоре: развязал вторую тесёмку, отогнул половину папки и вынул оттуда лист, лежавший где-то в середине, — вынул не наугад, а сразу, как вынимают из книги закладку.

— Прочтите. Только вслух.

Это было заявление, писанное от руки, в две страницы, от двадцатого марта пятьдесят первого года, за подписью прежнего председателя.

В нём говорилось, что хозяйство просит отделение рассмотреть возможность отсрочки платежей в связи с тяжёлым положением по кормам и семенам; что колхоз при первой возможности приступит к восстановлению кровли скотного двора; что план по льну составляет тридцать шесть гектаров и является основной денежной статьёй; и что колхоз обязуется возобновить платежи с текущего года.

Я дочитал до конца и положил лист на стол.

Четыре года назад чужой человек, которого я в глаза не видел и которого в Кулигах поминают не иначе как с прибавкой, сидел на этом же стуле и говорил ровно то, что за десять минут до этого сказал я, — теми же словами, в том же порядке, с тем же льном и с той же крышей, — и разница между нами двумя, если она вообще была, состояла в одном: я в это верил.

— Вот отчего я ничего не записываю, пока вы говорите. Я это уже записал. В пятьдесят первом.

— И что мне теперь говорить?

— Ничего не говорить. Сделать и позвать смотреть.

— Спасибо. Теперь по существу.

— Третье, — сказал он и загнул третий палец. — Из чего вы собираетесь платить? Не в будущем году вообще, а конкретно. Назовите статьи, и я запишу их со слов, и мы с вами к ним вернёмся.

Тут я оказался готов, потому что это была единственная часть разговора, к которой человек с моей головой мог подготовиться заранее, и потому что за три недели я эти статьи пересчитывал по вечерам столько раз, что мог называть их с закрытыми глазами: тридцать шесть гектаров льна по годовому плану, который в хозяйстве стоит с прошлой осени и от которого никто отказываться не собирается; молоко от шестидесяти четырёх коров, если ферма доживёт до травы; картофель; кузница, если её затопить, и мелкие услуги по соседям.

Круглов записал все четыре, и записал не в дело, а на отдельном листке, и, дописав, поставил рядом с каждой статьёй пустую клетку.

— Осенью вернёмся, — сказал он. — Проверять я буду по результату. Обещания у меня и так записаны. Про лён вы мне сейчас говорите тридцать шесть гектаров. Осенью я спрошу, сколько сдали и по какому номеру.