Развернул второй свёрток.

— Это с картофельного, с середины. Слой полторы четверти. И вот, гляди.

Он разгрёб кучку пальцами, и в ней оказались камни — не валуны, а мелкий рваный камень, серый, с острыми гранями, штук семь на одну лопату.

— Он там с полуаршина идёт сплошь. Мы его каждый год выбираем, и каждый год он новый. Это не земля, это решето с камнем.

Третий свёрток он развернул молча и ничего к нему не сказал: там была земля с кормового, и она была средняя.

Потом он открыл амбарные книги.

— Пятьдесят первый год, картофель с этих же гектаров: тысяча двести десять. Пятьдесят второй: тысяча четыреста шестьдесят. Пятьдесят третий, год был плохой: девятьсот восемьдесят.

Он закрыл книгу.

— А ты им поставил тысячу девятьсот двадцать.

В правлении было тихо, и тихо было довольно долго.

Я эти три числа знал.

Они стояли в тех же самых амбарных книгах, которые я читал в марте, в первую свою неделю, когда открыли сейф и когда я двое суток подряд выписывал из них всё, что могло пригодиться, — и выписал, и запомнил, и после этого ни разу к ним не вернулся: весной было не до прошлых лет. А ставя базу картофельному звену в середине мая, я взял её из районного плана, и взял не по лени и не по глупости: районный план — это то, за что с меня спросят в первую очередь, а амбарная книга за пятьдесят первый год — это то, чего с меня не спросит никто и никогда. Из двух чисел я, не задумываясь ни минуты, выбрал то, которое было опаснее для меня, и тем самым назначил четырнадцати бабам работу, за которую им заранее нельзя было ничего получить.

— Значит, так выходит, — сказал Лыков, и говорил медленно, без всякого нажима, и от этого было хуже. — Груне базу поставили по земле. Дарье — по бумаге. Осенью Груня свою базу перекроет, потому что она посильная, и получит доплату. А Дарья не перекроет никогда, хоть ложись и помирай на этом клину. И через год все в деревне будут знать одно: льняные бабы получили, картофельные нет. И решат, что льняные лучше работали.

— Не решат. Я объясню.

— Ты объяснишь, — согласился он. — Один раз объяснишь, и тебе поверят, потому что ты председатель. А на второй год объяснять будет некому и незачем, и останется только цифра. И выйдет у тебя, Егор Кузьмич, та же самая приписка, только наоборот: раньше писали, чего не было, а теперь будут честно писать то, что заранее подстроено.

Вот этого слова я от него не ждал, и оно попало точно.

Приписка. Три ведомости на навоз, лежащие с декабря там, где они лежат, начинались с того же самого: кто-то один раз сравнил несравнимое и получил цифру, которая всех устроила. Разница между тем делом и моим была только в том, что там писали вымышленные возы, а тут всё написанное было бы чистой правдой — и настоящие центнеры, и настоящие трудодни, и настоящие подписи, — а неправдой был бы вывод, который из этой правды сделают. И вывод этот сделали бы не я и не Лыков, а деревня, через год, сама, без всякого умысла, и переспорить её было бы уже нечем.

Дарья за всё это время не проронила ничего. Она стояла у двери и смотрела в пол, и я подумал, что она это знала с самого мая и молчала: сказать это самой значило бы просить за себя.

А между тем звено её с четырнадцатого мая работало так, как работают люди, которым назначена цифра: без разговоров и без веры. Двадцать четыре гектара они посадили в срок и посадили хорошо, гребень к гребню, и Дарья гоняла их за всякую пропущенную лунку, и ни одна баба за две недели не сказала мне ни слова про базу — ни хорошего, ни худого. Молчание это я в мае принял за согласие и был им доволен, и вот теперь оно оказалось единственным, чем они могли ответить, потому что спорить с цифрой, которую поставил председатель, в Кулигах никто не станет: спорить с ней бесполезно, а обидеться на неё можно один раз и надолго.

— Пров Данилыч. Дайте сутки.

— Дам, — сказал Лыков. — Землю не убирай, она пусть постоит.

Земля простояла на подоконнике до вечера следующего дня, и все, кто заходил в правление, на неё смотрели, и человек шесть спросили, что это. Я каждому отвечал одинаково: три лопаты с трёх участков.

Правление собралось в понедельник, тридцать первого, в шесть вечера, во дворе, потому что в комнате было душно и оттого ещё, что мне хотелось, чтобы это слышали не только семеро.

Народу пришло человек сорок.

Начал я без предисловия: предисловие тут только повредило бы.

— Четырнадцатого мая мы утвердили правило дополнительной оплаты. Базы звеньям ставил я. По льну я взял базу из расчёта по земле и по людям. По картофелю взял из районного плана — тысяча девятьсот двадцать центнеров. Это ошибка, и ошибка моя. С этих гектаров за последние три года брали тысячу двести десять, тысячу четыреста шестьдесят и девятьсот восемьдесят. Тысячу девятьсот двадцать оттуда взять нельзя.

Помолчал.

— Предлагаю базу картофельного звена снизить до тысячи четырёхсот. Это выше среднего за три года и ниже районного плана. Районный план от этого никуда не денется, и отвечать за него буду я, а не звено.

Спросили из толпы, кто будет отвечать за разницу.

Разница между районным планом и новой базой — пятьсот двадцать центнеров. Я сказал, что отвечать за неё буду я, и сказал, что это значит на деле: если осенью соберём меньше плана, объясняться поеду я, и в сводку пойдёт недобор колхоза, а не звена, и в книге звена этих пятисот двадцати не будет ни в каком виде.

— А если соберём больше тысячи четырёхсот? — спросила одна из картофельных.

— Тогда доплата по правилу. Как у льняных.

— А если больше тысячи девятисот?

— Тогда доплата и по правилу, и сверх плана, и я вам её выпишу с удовольствием.

Тут в толпе засмеялись, и смеялись недобро, но засмеялись, и это было первое, что за весь вечер прозвучало по-человечески.

Голосовали. Единогласно, что случалось у нас редко и что мне, признаться, не понравилось: единогласие — вещь ленивая. За два дня до того, на льняном поле, Груня сказала мне между делом, что бабы её звена голосовать будут за снижение и что просить их об этом не надо, — и я тогда обрадовался, а теперь думаю, что радоваться было нечему: они голосовали не за Дарью, а за то, чтобы через год их собственную базу тоже можно было поправить.

Дальше пошло главное, и главным оказалось не голосование.

Клавдия Никитична принесла лист, и мы стали описывать участки.

Описывали предметно, иначе и нечем было: лаборатории у нас не имелось, агронома в тот день тоже, а до августа ждать никто не собирался.

Записали так. По каждому участку: глубина пахотного слоя, мерянная лопатой и линейкой в пяти местах, среднее из пяти; есть ли камень и с какой глубины; как стоит вода после дождя и через сколько уходит; сколько брали с этого участка в пятьдесят первом, пятьдесят втором и пятьдесят третьем. Ни одного мудрёного слова, ни одного показателя, которого нельзя проверить лопатой.

На это ушло два вечера.

Мерили при звеньевых, на всех трёх участках, и первый же замер показал, зачем это нужно делать вместе. На картофельном мы копнули в пяти местах, и в двух из пяти слой вышел лучше, чем говорил Лыков: две четверти, без камня. Дарья тут же сказала, что эти два места она и сама знает, что там раньше стояла рига и что земля там жирная от золы, но их всего с полгектара, и в среднем это ничего не меняет. Мы записали и то и другое: среднее из пяти замеров и отдельной строкой — что два места лучше прочих и что они у бывшей риги.

Груня на своём поле, наоборот, показала место, где слой тонкий, и потребовала, чтобы его тоже записали.

— Зачем? — спросил я. — Оно вам во вред.

— А чтоб осенью не говорили, что у меня всё поле хорошее.

Подписали лист четверо: три звеньевых и я.

— Копия? — спросила Клавдия Никитична.

— Две. Одна в дело. Вторая Прову Данилычу.

Лыков поднял голову.

— Мне зачем?

— Затем, что через год кто-нибудь скажет, что мы это описание задним числом переписали. И тогда вы достанете свою и положите рядом.