— Вы правы. Я стану их самым страшным кошмаром.

— Я не сомневаюсь.

Его губы изгибаются, и я стою достаточно близко, чтобы видеть серые вкрапления в его голубых глазах. Мой пульс учащается, и я готова поклясться, что он слышит его. Его пальцы скользят по моему предплечью и опускаются, пока не находят мою руку. Я не отстраняюсь.

Затем я сокращаю расстояние. Его рот теплый и мягкий, и на вкус он как зубная паста. Моя свободная рука лежит у него на груди, а его пальцы сжимаются вокруг моей. Поцелуй длится три секунды, прежде чем мы отстраняемся.

Его глаза изучают мое лицо, и я не даю ему времени ничего сказать.

— Эм...

— Да, — шепчет он.

Я отстраняюсь, хватаю мусорный пакет и спускаюсь вниз, делая вид, что ничего не произошло.

— Спокойной ночи, Картер, — говорю я, не дожидаясь его ответа.

Когда я спускаюсь по лестнице в холл, я не могу игнорировать вкус его губ на своих. Поцелуй прокручивается снова и снова, и я позволяю ему, даже если это никогда не должно повториться.

Я ворочался с четырех утра, не в силах уснуть. Лестница, ее рот, мягкость в ее голосе, когда она сказала

«Спокойной ночи», — все это прокручивалось по кругу. Венди едва уделила мне две секунды своего времени. Именно в тот момент я понял, что я — ебаный покойник.

Как? Почему? Я не знаю, что это значит. Мое пребывание здесь временно.

За несколько минут до семи я встаю, потягиваюсь и открываю дверь прежде, чем она успевает постучать. Венди поднимается по лестнице с подносом в одной руке. Ее взгляд устремлен куда угодно, только не на меня.

— Доброе утро. Она проскальзывает мимо меня, ее рука задевает мою, и тепло остается еще долго после того, как она проходит к столу и ставит поднос. Она меня проверяет?

— Мне нужно забрать свежее белье из сушилки. Я сейчас вернусь.

Она быстро снимает постель — сначала наволочки, потом простыни и одеяло — и забирает все, прижав к себе. Венди выходит за дверь, прежде чем я успеваю сказать хоть слово. Когда она возвращается, у меня нет слов, потому что что, блядь, я вообще могу сказать, чтобы не показаться слишком навязчивым? Я потерял сноровку.

— Хорошего дня, Картер, — говорит она, заканчивая заправлять кровать.

Каким-то образом она заканчивает быстрее, чем я успеваю придумать что-то остроумное.

— И тебе, — отвечаю я.

Дверь закрывается за ней.

— Я идиот, — шепчу я, качая головой.

Я беру телефон, готовый написать нескольким друзьям за советом. Джеймсон Кросс — классический плейбой и мог бы дать мне актуальную сводку о том, какими должны быть мои следующие шаги. С другой стороны, у меня есть Луи из Монклера, сам мастер по женщинам, который с удовольствием дал бы наставления. Но это означало бы объяснять этот постоянный жар, который возникает, когда я рядом с женщиной, которую знаю всего полторы недели. Не думаю, что я готов вести этот разговор с кем-либо, даже с самим собой.

Я стою в тишине, пока от кофе поднимается пар. Мне нужен свежий воздух, я выношу поднос на балкон и завтракаю с книгой. Часть меня хочет спуститься вниз и спросить ее, чувствовала ли она то же, что и я, или я выдумываю эту искру между нами.

Остаток дня я читаю и позволяю мыслям блуждать, даже если они ведут к женщине внизу. К ужину я устаю сидеть в «Капитанском» и жажду смены обстановки.

Я ужинаю в Гриль-Баре «Игги» за стойкой, выходящей к воде. Берег — центральный элемент любого впечатления на Острове Коконат-Бич, и я понимаю почему. Хрустально-голубая вода и безоблачное небо делают невозможным оторвать взгляд.

Рыбные тако приносят на подносе, застеленном бумагой, с обугленными дольками лайма и стаканчиком салата с капустой на гарнир. На теплой лепешке лежит обугленный по краям махи-махи с соусом чипотле.

Мой первый кусок оказывается грязным — соус капает повсюду, но мне все равно. Сок стекает по подбородку, следом за ним хрустит капуста. Я платил триста долларов за тарелку в Манхэттене, и та была вдвое хуже. Холодный цитрусовый эль, сваренный на материке, идеально оттеняет остроту.

Бармен медленными кругами протирает стойку и не пытается завязать разговор, за что я ему благодарен. Сделав еще один кусок, я откидываюсь на табурете и смотрю на часы. Только что пробило восемь. Венди говорила, что сегодня в десять будет красить, и также упомянула, что я не приглашен.

Я выжимаю лайм над вторым тако, и сок смешивается с насыщенными вкусами. Здесь легко потеряться в Коконат-Бич и представить, что за пределами этого места ничего не существует.

Она поцеловала меня.

Венди сократила дистанцию и ушла, оставив меня опустошенным. Это был не обычный поцелуй.

Оба тако исчезают за несколько минут, я заказываю второе пиво. Бармен достает его из холодильника и снимает крышку, не спрашивая, нужен ли мне бокал. Холод разливается по горлу с первым глотком. Я отдираю этикетку на бутылке, и конденсат делает так, что она отходит влажными полосами.

Сегодня вечером мне следовало бы остаться в номере. Дочитать книгу, начатую утром, и оставить поцелуй как разовое событие, о котором мы оба притворимся, что его не было. Это разумный ход, и я построил карьеру на таких.

Медь на воде темнеет до янтаря по мере того, как солнце опускается ниже. Я оставляю на стойке несколько сотен долларов — более чем достаточно, чтобы покрыть счет, — и возвращаюсь к гостинице по пляжу. Песок попадает в обувь, но я не останавливаюсь, чтобы вытряхнуть его.

К 9:45 я принял душ и переоделся, стою в «Капитанском» у двери с рукой на ручке. Я спускаюсь по лестнице. Два поддона с белой краской ждут, а у стены прислонен дополнительный валик. Венди стоит на стремянке, нанося первый слой по верхнему краю стены, в старой футболке и выпачканных краской джинсовых шортах. Ее темные волнистые волосы скручены наверх, на предплечье белая полоса.

— Думал, я не приглашен, — говорю я, облизывая губы и пытаясь сдержать ухмылку, но у меня не получается.

— Было подозрение, что ты не из тех, кто слушает. — Она усмехается, но не поворачивается ко мне. Если бы я не знал лучше, я бы сказал, что ей нравится, когда я наблюдаю за ней.

— Ты права. — Я беру валик.

Она смотрит на меня, скользя взглядом по моему телу.

— Ты собираешься красить в этом?

— Ага. — Я прочищаю горло. — Можешь перестать раздевать меня глазами. Рот Венди приоткрывается, а потом закрывается. Пульс бьется у нее на шее.

— Я не раздеваю.

— Просто проверяю, — говорю я, снимая рубашку.

Она держит глаза прикованными к моим, не позволяя взгляду блуждать. Прямо сейчас эта женщина полностью контролирует ситуацию.

— Кубики пресса меня не впечатляют, Бэнкс. Ты понимаешь, где мы? Здесь это практически обязательное требование.

— Рад знать, что я вписываюсь. — Я бросаю рубашку на лестницу и начинаю с противоположного конца коридора, создавая между нами расстояние.

Звук мокрого валика по гипсокартону заполняет пространство. Быть рядом с ней не должно быть так легко.

— Нам нужно поговорить об этом, — наконец говорит она, не отрывая взгляда от угла, который красит, где сходятся две высокие стены.

— О чем?

— О прошлой ночи. Этого больше не повторится. — Она макает валик и сохраняет ровные мазки и ровный тон.

— Понял.

— Отлично. Рада, что мы это прояснили.

— Можешь объяснить почему?

— Ты гость, Картер.

— Это единственная причина? Потому что если так, я могу уехать. Она качает головой.

— Это абсурд. Моя бабуля перевернется в гробу. Даже если ты сбежишь в «Гранд Палм», это все равно нет. У нас с тобой ничего не будет.

Я прищуриваюсь на нее, затем улыбаюсь.

— Хорошо.

— Я серьезно, — говорит она сквозь стиснутые зубы.

— Я только сказал «хорошо».

— Да, но ты улыбнулся так, будто не веришь мне.

— Возможно, ты сама себе не веришь и проецируешь свои комплексы на меня. Она фыркает.