Дождь снова усиливается. Он стал сильнее. Я смотрю на радар на телефоне, и промежутки между шквалами сокращаются.

— Я люблю тебя, — говорю я. — Я серьезно. Я знаю, ты сказала никаких решений и.…

— Ты не имеешь права говорить это сейчас. Ты не имеешь права сбросить бомбу такого масштаба, а затем добавить я люблю тебя, будто это пластырь. — Она смотрит на меня. — Ты был эгоистом и больше беспокоился о защите себя, чем о доверии ко мне. Я не знаю, хочу ли я быть с таким человеком.

— Я понимаю.

— Если у тебя нет честности, целостности и ты не защищаешь свои ценности, то ты — именно то, за кого, по-твоему, тебя принимают люди. Ты становишься не более чем богатым наследником с крутым титулом и трастовым фондом.

Ее слова ранят, но это правда.

— И именно поэтому ты мне так нравишься, — признаюсь я.

— Не надо, — цедит она. — Не делай этого.

— Ты не боишься называть вещи своими именами, кем бы я, блядь, ни был. Я не знаю никого в своей жизни, кто не был бы подхалимом. Так что прости, если мне трудно доверять людям. Меня много раз использовали. Мне изменяли, врали, даже пытались навредить. Я не доверяю легко, и мне требуется время, чтобы привыкнуть к людям. Тебе понадобилось шесть недель. Большинству нужно десять лет. Ты должна злиться на меня. Я принимаю это. Но знай, завтра я продолжу бороться за тебя, за нас, потому что эти отношения что-то значат для меня. Называй это летним увлечением, называй как хочешь, но быть с тобой изменило меня. Быть в одной комнате с тобой полностью перестроило мое мышление, мое восприятие мира. Я не тот человек, которым был, когда приехал, и это не из-за этого блядского здания. Это из-за тебя.

Слеза катится по ее щеке. Я протягиваю руку и ловлю ее.

— Пожалуйста, не надо.

— Я плачу, потому что я так зла. Потому что ты — воплощение всего, что я ненавижу в этом мире. Но ты также все, что я хочу в своей жизни. Я веду внутреннюю борьбу, и у меня много противоречивых эмоций, которые я не смогу разрешить сегодня вечером. Может, завтра. Может, никогда. Ты хотел знать, когда тебе стоит беспокоиться? — Она моргает, глядя на меня. — Прямо сейчас.

Ее гнев жив, но под ним — женщина, у которой только что изменилась вся реальность. Я понимаю, осознавая, насколько это серьезно. Именно поэтому я так долго этого избегал.

— Ты обещала мне, что никаких решений не будет до третьего августа. Она вытирает лицо.

— Я сдержу обещание.

Мы долго сидим в тишине, и она зевает.

— Я вымотана. И хочу спать.

Венди движется к лестнице, затем оборачивается и смотрит на меня.

— Я не хочу спать одна.

Это приглашение, которым я эгоистично пользуюсь. Мы поднимаемся по лестнице, все еще в белье, затем заходим в ее комнату. Затмение окон делает ее совершенно темной. Тьма поглощает нас, когда мы забираемся между простынями.

Она переворачивается на бок, отвернувшись от меня, и я придвигаюсь ближе, прижимаясь своим телом к ее, обнимая ее. Закрыв глаза, я вдыхаю запах ее волос, надеясь, что это не последний мой шанс с ней.

Шторм обрушивается на берег, и я знаю, что сейчас примерно три часа ночи. Ветер понижается на октаву, звучит как рычание, и я остаюсь в сознании до самого конца.

— Я очень надеюсь, что ты простишь меня, — шепчу я в ночь. Она не отвечает.

Я просыпаюсь, и вокруг темно, потому что окна заколочены.

Ветер и дождь стихли, и я слышу вдалеке чаек, будто ничего не изменилось.

Рука Картера тяжело лежит на моей талии. Его грудь теплая у моей спины, и его дыхание не изменилось. Но его большой палец выписывает маленькие круги на моем бедре.

Прошлая ночь возвращается фрагментами. Помню «Файрбол» и игру в покер с ракушками.

«Мое полное имя — Дайсон Картер Бэнкс».

Статьи проносятся в моей голове, и затем я вижу фотографии меня с Картером... то есть Дайсоном. Он шевелится. Его рука начинает соскальзывать с моей талии, и я ловлю его запястье.

— Не сейчас.

Его рука сжимается вокруг меня, и он прижимается губами к задней части моего плеча.

Я зла, я растеряна, но на самом деле я онемела от водоворота эмоций, которые испытываю с тех пор, как он вошел в дверь «Сисайда», глядя на все в комнате, кроме меня.

Его рука перемещается с моего бедра на живот, и я тяну его руку ниже.

— Венди, — рычит он мне в ухо.

Я переворачиваюсь на спину и смотрю на него.

— Ты тоже обещал мне до третьего августа.

— Относишься ко мне как к своей летней шлюхе? — спрашивает он.

— Не говори так.

Его пальцы скользят под резинку моих трусов, и мои бедра катятся вперед навстречу его руке. Он знает, что мне нравится, потому что он потратил шесть недель, изучая меня. Когда мы вместе вот так, имена, финансы и должности не имеют значения. Он находит ритм, который мне нужен.

Я сжимаю простыни, пока его пальцы работают медленными кругами.

— Еще, — требую я.

Его зубы прихватывают мою мочку уха, и звук, который я издаю, смутил бы меня, если бы кто-то услышал.

Два пальца проникают в меня, и его большой палец остается там, где мне нужно. Одеяло шелестит от движений, пока мое дыхание становится прерывистым. Дайсон дает мне все, что нужно, без слов.

Оргазм наступает, и я не сдерживаю стонов. Я почти говорю «Картер» и останавливаю себя на полуслове. Наши глаза встречаются, пока я пыталась отдышаться.

— Венди? — кричит бабуля. — Ты звала меня?

Я зажимаю рот рукой. Дайсон утыкается лбом в мое плечо, и его тело трясется от сдавленного смеха. Я толкаю его локтем в ребра.

— Все хорошо! — кричу я. — Просто...

— Не торопись, дорогая. Я пытаюсь понять, как пользоваться этим чертовым френч-прессом¹⁹! Клянусь, только высокомерные придурки умеют им пользоваться.

Я наклоняю голову к нему.

— Может, ты сможешь ей помочь. Это вызывает у него усмешку.

— Я предпочитаю, когда другие делают мне кофе.

— Ты говорил мне, что ты избалован, — говорю я, прокручивая в голове каждое слово, которое он мне когда-либо говорил.

¹⁹ Френч-пресс (от англ. french press — «французский пресс») — это устройство для заваривания напитков: чаще всего кофе, но также чая и травяных сборов.

— И я говорил тебе, что всегда получаю то, что хочу. — Он убирает волосы с моего лица. — Доказательство того, что я не лгал обо всем.

— Нет. Просто о некоторых очень важных вещах.

— Ты можешь злиться на меня, но это ничего не изменит. Я научился быть терпеливым, Венди. Я не позволю тебе уйти. — Он выскальзывает из кровати и покидает мою комнату, поднимаясь по лестнице к себе.

Я выдыхаю, глядя в потолок.

— Блядь.

Я одеваюсь. Когда моя нога касается нижней ступеньки, я вижу нашу кучу одежды на полу, карты и ракушки на столе, пустую бутылку «Файрбола».

Бабуля на кухне смотрит, как закипает вода. На ней резиновые сапоги в ромашках и розовый шелковый халат. Ее серебряные волосы собраны в пучок, который, похоже, пережил шторм лучше, чем пансион.

— Доброе утро, — говорю я с улыбкой. Бабуля не поднимает глаз от плиты.

— Мммм.

— Это не то, что выглядит.

— Дорогая, это выглядит так, будто двое взрослых пили дешевый виски в нижнем белье во время тропического шторма и играли в карты с ракушками. — Она достает сковороду из шкафа и зажигает еще одну спичку. — Мне семьдесят два. Я видела и делала и хуже.

— Бабуля.

— Хочешь яиц?

— Конечно, — говорю я.

Дайсон спускается вниз и выходит на улицу, не говоря ни слова. Она поворачивается ко мне.

— Все в порядке?

— Конечно, — говорю я, зная, что не могу обсуждать это с ней сегодня.

Бабуля напевает под нос и разбивает яйца в миску. На другой сковороде она намасливает хлеб и обжаривает его.

Минуту спустя свет на кухне загорается, и холодильник начинает гудеть. Бабуля смотрит на потолок, будто только что стала свидетелем чуда.