— Пожалуйста, старайтесь не мешать нам, хорошо? У нас сегодня нет времени.

— Ты меня даже не заметишь.

Благодаря работе Джози и ее умению рассказывать истории, у нас стабильные бронирования. Я недостаточно ее поблагодарила.

Миа перемещается по «Сисайду», делая снимки лестницы, окон столовой, вида с лестничной площадки второго этажа. Она хороша в этом, и ее энтузиазм заразителен. Когда она находит Картера, стоящего на лестнице, она ухмыляется и поднимает камеру.

— Не двигайся, — говорит она. — Свет сейчас идеальный.

Он смотрит вниз, и она делает три быстрых кадра. Она поворачивает экран ко мне, проходя мимо.

— Посмотри. Потрясающее фото. Это так.

Он выглядит расслабленным и по-настоящему счастливым. Видеть его глазами Миа становится труднее притворяться, что то, что у нас есть, — случайность. Она запечатлела его на этой лестнице, помогающего, будто он здесь свой. Будто он часть этого места.

— Тебе стоит позволить мне снять вас вместе как-нибудь, — говорит она, уже направляясь к кухне. — Что-то неформальное. Без постановки.

— Только если ты скажешь мне, с кем ты встречаешься, — говорю я, приподнимая брови. Мы вдвоем можем играть в эту игру.

Миа смеется.

— Весь мир у моих ног¹⁸, Венди Уинслоу.

— Ты такая лгунья, — говорю я, следуя за ней. — Я вижу.

— Я бы посоветовала тебе сосредоточиться на своей личной жизни. Моя не интересна. Джози толкает меня плечом, когда Миа исчезает за углом.

— Она тебе не скажет.

— Ты знаешь?

Джози пожимает плечами.

— Я — сейф, сестренка.

К позднему вечеру «Сисайд» выглядит иначе. Патио очищено, генератор заправлен, а воды в кувшинах достаточно, чтобы мыть руки и смывать в туалете в течение недели. Мои руки болят от подъема тяжестей, а на голени появляется синяк от того, что я ударилась о дверь подсобки. Картер сделал большую часть работы и ни разу не пожаловался.

Перед концом смены бабуля усаживает меня.

— Нам, возможно, придется отменить бронирования. Будет лучше, если мы скажем всем, кто сейчас остановился в «Сисайде», что им нужно найти другое убежище.

Мои руки замирают.

— Картера тоже?

— Он может остаться, потому что у нас есть контракт, гласящий, что мы не несем за него ответственности, благодаря урокам серфинга. Всем остальным, вероятно, стоит поехать в «Гранд Палм». Там безопаснее.

Я протягиваю руку и беру ее ладонь. Она грустно улыбается.

— Если это конец, было хорошо, пока длилось.

— Не говори так. — Я вздыхаю. — Я сообщу всем сегодня вечером.

— Спасибо, дорогая. Я иду спать. Спина болит.

Она встает, и я притягиваю ее в крепкие объятия. Я смотрю, как она уходит через входную дверь. Холл слишком тихий после ее ухода.

Я кладу обе ладони на стол и смотрю на книгу бронирований, пока имена не расплываются. Три новых бронирования. Три семьи ожидают место для проживания, и мне, возможно, придется позвонить каждой из них и сказать им не приезжать. У меня жжет в горле, и я зажмуриваюсь, потому что если я начну плакать в этом холле, я не остановлюсь.

Картер спускается по лестнице.

— Привет. — У него в руках колода карт, которую он тасует. — Как у тебя с покером?

— Я в нем полный ноль, — говорю я ему.

Вечером Картер готовит ужин. Он делает пенне с креветками в чесночном масле и с теми травами, которые Роуз оставила в холодильнике.

— Ты умеешь вести хозяйство, — говорю я. — Этого я от тебя не ожидала.

— Я могу приготовить пару блюд, — говорит он. — Не впечатляйся, пока не попробуешь.

¹⁸ "The world is my oyster" означает: Весь мир открыт передо мной / Все в моих руках / Передо мной все дороги открыты. То есть у человека есть все возможности и свобода действий, чтобы добиться того, чего он хочет. Он чувствует, что может сделать что угодно, куда угодно поехать, чем угодно заняться — и у него все получится.

Кухня наполняется ароматом чеснока, обжариваемого в оливковом масле. У меня текут слюнки. Я сижу на стойке, свесив ноги, с бокалом красного вина в руке, и наблюдаю, как он работает. Он достает колоду карт из заднего кармана и сдает партию в покер на разделочной доске, пока соус кипит. Я проигрываю три раунда, прежде чем паста готова.

— Я говорила, что я в этом полный ноль, — говорю я.

— Ты ужасна, — соглашается он. — Но с тобой весело проигрывать. Я наливаю еще вина в наши бокалы.

— Нам нужно поговорить, — говорю я.

— О чем? — Он помешивает соус, не поднимая глаз.

— О нашем соглашении о летней интрижке.

— Никаких решений до третьего августа. — Он смотрит на меня. — Я помню.

— Но...

— Но ничего. Я все еще на месте. — Он выдыхает. — У меня есть плохие новости. Мои пальцы сжимаются вокруг бокала.

— О чем?

— О нашем свидании. Мне пришло сообщение от ресторана, что его отменили.

— Ничего страшного. Ты сможешь компенсировать.

— С удовольствием. — Он наполняет миску едой и протягивает мне.

Мы сидим на террасе вместе с вилками в руках. Первый кусок лимонный с остринкой от хлопьев красного перца, которые он добавил. Небо над водой меняется с оранжевого на темно-красное. Прогноз погоды тихо звучит на телефоне Картера.

— Тропический шторм может перерасти в ураган первой категории, — говорит ведущий прогноза.

— Все будет хорошо, — говорю я. Картер отпивает вино.

— Мы что-нибудь придумаем.

Я хочу верить ему. Я хочу верить, что бронирования будут продолжаться, что шторм пройдет мимо, и что Картер выберет этот остров вместо Нью-Йорка. Но я уже была женщиной, которая напивалась надеждой, и это стоило мне лет.

Он протягивает руку и берет меня за руку. Солнце опускается за воду, и небо темнеет. Его большой палец трется о мои пальцы, и мое тело расслабляется.

Никаких решений о нас и нашем будущем не будет принято до третьего августа. У нас есть двадцать дней, и за это время может измениться так много.

Я позволяю ему утешить меня, зная, что мы переживем этот шторм вместе.

Электричество отключается сразу после полуночи, и становится тихо, если не считать ветра и моря. Дождь продолжает идти, то заливая сильно в течение получаса, то отступая, будто шторм стучится перед тем, как войти.

Мы дважды пробовали запустить генератор. Я дергал за шнур десять минут, пока Венди держала фонарик. Генератор чихал, кашлял и снова глох.

— Все нормально. Наверное, стоит вернуться внутрь. — Она хватает меня за руку. — Ты пытался.

— Блядь, — шепчу я, следуя за ней вверх по лестнице. Мы промокли до нитки.

Фонарь на стойке освещает холл, в гостиной и на кухне зажжено несколько свечей. Мы остаемся на первом этаже из-за сильного ветра.

— И что теперь будем делать? — спрашивает она с улыбкой. — Хочешь начать пить? Я улыбаюсь.

— Не стоит ли нам быть в трезвом уме на случай, если случится что-то серьезное?

— Их не зря называют «ураганными каникулами». — Венди идет на кухню.

Я слышу, как открывается и закрывается дверца шкафа, и она возвращается с бутылкой «Файрбола». Я смотрю на этикетку и перевожу взгляд на нее.

— Нет, — говорю я, качая головой.

— Ой, да ладно. Отстойно только вначале.

— Звучит как дерьмо «знаменитые последние слова».

Венди откручивает крышку и делает долгий глоток из горла. Она протягивает мне бутылку, и я беру ее.

— Это давление сверстников.

— Нет, — говорит она, снимая мокрую футболку и шорты, оставшись в бюстгальтере и трусиках. — Вот это давление.

Я делаю два больших глотка и качаю головой, потому что это пиздец как отвратительно. Я ставлю бутылку на журнальный столик, она подходит ко мне и снимает мокрую одежду с моего тела.

Мы стоим в белье посреди холла.

— И что будет, если твоя бабуля решит прийти сюда?