— Мистер Бэнкс, — говорит он.

Я подхожу к холлу, не обращаясь к нему, и встречаю взгляд Венди.

— Все хорошо?

Он сглатывает рядом со мной, и его пальцы сжимают портфель. Вот что делает мое присутствие с людьми. Она дарит мне улыбку, но она не достигает глаз.

— Отлично. Это Даррен Колдер из «Прибрежного Наследия», и он как раз уходил. Даррен смотрит на Венди, и я поворачиваюсь и сверлю его взглядом.

Вся его поза, которую он пытался принять, исчезает. Он достает визитку.

— Если передумаете...

— Уходите! Перестаньте звонить. Перестаньте присылать письма. С уважением, идите на хер. И если не уйдете, я подам на вас за преследование, — предупреждает она.

Он сглатывает и засовывает карточку в карман.

— До свидания, Даррен. Время прогуляться с позором.

Он смотрит между нами, затем уходит без единого слова. Дверь закрывается. Пульс Венди колотится, и она тяжело дышит.

— Это, — говорю я, — было горячо.

Она смотрит на меня. Ее глаза дикие, и она дрожит от адреналина.

— Не смотри на меня так, — говорит она мне.

— Ты до смерти напугала его. — Я подхожу к ней. — Я так горжусь тобой за то, что ты стояла на своем. Большинство людей взяли бы деньги.

— Большинство людей отчаянны. Я нет.

— Иди сюда, — говорю я, устав от этого расстояния между нами. До чертиков надоел этот клин. Но она не двигается.

Я принимаю отказ, зная, что следующая неделя с половиной может быть такой. Я готов к этому и не сдаюсь. Временами я известен как упрямый ублюдок.

— Хорошо, — говорю я ей, стуча костяшками по дереву. — Ты знаешь, где я, если я тебе понадоблюсь. Я двигаюсь к лестнице.

— Дайсон, — шепчет она.

Я останавливаюсь. Я не привык, чтобы она произносила мое имя.

После недели вращения по орбите друг друга, она обходит стойку и направляется ко мне.

Я встречаю ее на полпути. Мои руки находят ее щеки, и мои большие пальцы касаются их. Я встречаю ее взгляд, а затем целую ее так, будто завтра может не наступить. Это не нежно. Поцелуй голодный. Но я голодал по ней несколько дней. Я закончил притворяться, что могу это вынести. Она хватает перед моей рубашки обеими руками и притягивает меня ближе, издавая звук, который разрывает последнюю нить моего самообладания. Ее дыхание перехватывает, когда я отстраняюсь ровно настолько, чтобы посмотреть на нее.

— Я скучал по тебе, — говорю я ей в губы.

— Ты видел меня каждый день.

— Это не одно и то же, и ты это знаешь.

Ее кулаки ослабевают на моей рубашке, но она не отпускает.

— Я тоже скучала по тебе.

Она поднимает голову и целует меня снова, на этот раз мягче. Мой рот открывается шире, и ее язык, скользящий по моему, разбивает меня. Она выбирает меня, зная, кто я и что я сделал, и это стоит больше, чем что-либо в мире.

Я делаю шаг вперед, пока ее спина не прижимается к стойке. Я зажимаю ее обеими руками, отчаянно желая большего. Контроль исчез, и она тянется к моей шлевке для ремня. Я почти теряю ориентацию в пространстве в холле, среди бела дня. Я стону ей в губы.

— Нам стоит остановиться, — говорю я. Она целует меня, задыхаясь.

— Ты права.

— Рядом с тобой я теряю контроль.

Ее смех вибрирует о мои губы. Моя рука скользит по ее боку к бедру, и она выгибается навстречу мне, когда входная дверь распахивается.

— Блядь, — шепчет она, глядя мимо меня. Я поворачиваюсь и вижу Джози.

Когда она поднимает солнечные очки на лоб, она замирает. Ее рот открывается, и она видит полную картину

— мой ремень расстегнут, а ее сестра прижата к стойке регистрации.

— Это отвечает на мой вопрос, — говорит Джози. — Хорошего дня. Она разворачивается и выходит, закрывая за собой дверь.

Венди опускает лоб мне на грудь и смеется так сильно, что все ее тело трясется. Это заразительно.

— Она напишет мне семнадцать абзацев, — говорит Венди в мою рубашку.

— Наверное, уже начала.

Она тянется вперед и берет меня за руку.

— Что это значит для нас?

— Никаких решений до третьего августа.

Дайсон пишет мне в четыре часа дня, пока я по локоть в делах за стойкой регистрации, разбираясь с потоком броней, которые мы получили за последнюю неделю. Крышу залатали, потолок в «Капитанском» отремонтировали. Прошло несколько недель после тропического шторма, но все вернулось в норму. Моя новая норма, что бы это ни значило. Я уже не уверена, что знаю, что это такое.

Входная дверь открывается, и входит курьер с несколькими коробками, перевязанными белыми лентами. За ней идет парень с букетом гибискусов.

— Можете расписаться? — спрашивает женщина.

— Конечно. — Я ставлю свою подпись на планшете.

Гибискусы ярко-розовые и оранжевые, пахнут невероятно. К ним прикреплен конверт с моим именем, написанным снаружи почерком, который слишком знаком. Дайсон.

Пойдем со мной на свидание сегодня вечером. Будь готова к 19:00.

Я смотрю на письмо и чувствую волнение.

Я узнаю все больше о Дайсоне, его жизни и о том, через что он прошел. Мне трудно поверить в то, что я прочитала, или в половину того, что он мне рассказывает. Я улыбаюсь. Он — угрюмый маленький Мишка.

Я открываю первую коробку и достаю черное платье. Оно легче, чем я ожидала, будто оно будет дышать и двигаться с моим телом, как вторая кожа. Вырез — глубокая буква V, заканчивающаяся ровно на грани между элегантностью и опасностью, а подол доходит до середины бедра. Я отказываюсь смотреть на ценник, потому что знаю — это дорого.

Вторая коробка меньше.

Я открываю ее и вижу пару черных туфель на каблуке с тонкими ремешками вокруг лодыжки и подошвой, которая безошибочно красная. Я беру одну и верчу в руке. Кожа гладкая, а строчка безупречна. Этот мужчина купил мне «Лубутены», чтобы носить их на острове, где я большую часть времени хожу босиком с песком между пальцами. Я надеваю одну, и она сидит идеально, конечно, так и есть.

Месяц назад это ввергло бы меня в пучину размышлений о богатых мужчинах, покупающих вещи, чтобы удерживать женщин рядом. Сегодня вечером я думаю только о выражении его лица, когда я спущусь вниз в них.

Я улыбаюсь так сильно, что лицо болит.

В пять я быстро закрываю ноутбук и вешаю табличку на стойку. Я пишу бабуле, чтобы она знала, что меня не будет сегодня вечером. Она отвечает просто: «Веселись!» — хотя я знаю, какие у них планы. Сегодня вечером Пчелки собираются шпионить за Миа, после того как Люсиль предложила это сегодня утром за завтраком. Я хотела задать вопросы, но решила держаться подальше.

Я поднимаюсь наверх, принимаю душ, не торопясь, потому что не помню, когда в последний раз была на настоящем свидании. Годы. Адам не старался, и это так чертовски грустно осознавать. Я брею ноги и использую скраб для тела. Я сушу волосы и оставляю их распущенными, потому что ему так нравится. Он никогда этого не говорил, но его пальцы всегда находят путь в них, когда мы близко. Он убирает их за ухо или накручивает на палец.

Платье сидит так, будто он снимал с меня мерки во сне. Шелк лежит на теле, не натягиваясь и не сбиваясь, а V-образный вырез — ровно та необходимая доля безрассудства. Я вступаю в «Лубутены» и становлюсь выше на три дюйма, замечая, как меняется вся моя осанка. Я наношу тушь, красную помаду и надеваю золотые серьги, которые взяла у Джози два месяца назад. Ой.

Когда я смотрю в зеркало, у меня нет того всепоглощающего страха, что я не пара ему, даже если некоторые люди в интернете так считают. Дело никогда не было в его деньгах, его положении или в том, кого он знает. Это вещи, о которых мы никогда не говорим, потому что они недостаточно важны, чтобы их обсуждать.

В 18:50 я спускаюсь по лестнице с маленькой спортивной сумкой в руке. Я упаковала несколько нарядов, потому что понятия не имею, куда мы едем. С Дайсоном угадать невозможно.