Венди выходит в сарафане с распущенными темными волнистыми волосами. Золотые серьги ловят свет, когда она поворачивается внизу лестницы. Мои пальцы перестают переворачивать страницу, которую я только что дочитал.

Через несколько секунд к ней подходит мужчина. Он высокий, подтянутый, с темными волосами. Рукава его рубашки закатаны до локтей, и он ухмыляется, когда видит ее. Я ненавижу его немедленно. Она шагает в его объятия без той осторожной полусекунды, которую, кажется, уделяет всему остальному. Каждая частица меня считает, что это неправильно. Он держит ее так, будто это не в первый раз, и она позволяет ему. Ее подбородок лежит на его плече, и она закрывает глаза, вдыхая его запах.

Я закрываю книгу, и моя рука остается сжатой вокруг корешка.

Ее пальцы разглаживают складку на передней части его рубашки. Она запрокидывает голову с тем же смехом, который я слышал прошлой ночью.

Я откидываюсь на спинку стула и скрещиваю руки, потому что не доверяю тому, что мои руки сделают с подлокотниками.

Когда они идут к набережной, его рука ложится на нее. Прежде чем они полностью скрываются из виду, он убирает прядь волос за ее ухо. Они становятся все меньше и меньше, пока не исчезают в толпе у пирса.

То, что я гость в «Сисайде», не было причиной, по которой она провела черту. Причиной был он.

Но с другой стороны, она сказала, что у нее никого нет. Если только это не изменилось недавно. Мое время было бы просто блядским кошмаром.

Меня не должно это касаться. Я уходил от сделок на миллиарды долларов без потери сна, а эта женщина заставляет меня вцепляться в подлокотники кресла, потому что она обняла мужчину.

Солнце опускается ниже, а я не ухожу внутрь.

Набережная теперь пуста, но я продолжаю смотреть на нее, будто она может развернуться и вернуться. Она не возвращается.

Мой телефон вибрирует, и я благодарен за отвлечение, даже если оно временное.

Джеймсон Кросс — тот тип друга, который пишет в самый неподходящий момент каждый раз. Он играл шесть лет в хоккейной лиге, пока травма плеча не положила конец его рекордной карьере. Месяц назад он вернулся в Нью-Йорк из Бостона и пытается понять, чем занимается бывший спортсмен в тридцать два.

Мы понимаем друг друга.

Я кладу телефон на маленький столик рядом со мной.

Когда солнце низко висит на горизонте, а песок становится золотым, все, о чем я могу думать, — это насколько я, сука, ревную.

Глава 10

Трэвис Кемп — хороший мужчина, пахнет солнцезащитным кремом и кедром, заказывает стейк средней прожарки и смеется надо всем. Это умиляет.

Мы выросли на одной улице, пока его семья не переехала на другую сторону острова, когда мы учились в девятом классе. Мы потеряли связь за эти годы после моего переезда в Калифорнию.

Теперь он водит рыбацкие чартеры со своим отцом. Он веселый и непринужденный, с выгоревшими на солнце волосами и постоянным прищуром человека, который по работе смотрит на открытую воду.

Джози дала ему мой номер на прошлой неделе, и я согласилась на ужин, потому что отказ вызвал бы пятьдесят вопросов, на которые я не хочу отвечать.

Я давно не была в Гриль-Баре «Игги», ресторане недалеко от гостиницы. Мы сидим на террасе, чтобы наслаждаться вечерним ветерком с воды. Над нами висят белые гирлянды, и если закрыть глаза, слышен океан вдалеке. Столик маленький, свеча между нами пахнет цитронеллой⁹. Ветер дважды сдувает мою салфетку с колен, прежде чем я сдаюсь и придерживаю ее рукой.

Моя маргарита слишком сладкая, а привкус искусственного лайма обволакивает горло. Совсем не похоже на

«Класе Азул Голд», которое неделю назад на балконе Картера лилось как вода. Я выжимаю в бокал оба лайма, затем облизываю соль с ободка, чтобы попытаться исправить вкус.

— Итак, эта семья арендует всю лодку, — говорит Трэвис, наклоняясь вперед и опираясь предплечьями на стол.

— Папа, мама, трое детей до десяти лет. Младший до ужаса боится рыбы и устраивает истерику. Папа ловит ваху, а ребенок орет благим матом, чтобы мы отпустили ее обратно в воду.

— Вы выпустили?

— Черт возьми, нет. Папаше было «похер на этих детей». Мы пометили рыбу.

Я смеюсь. Трэвис хороший рассказчик и хороший парень. Его рука оказывается на столе рядом с моим запястьем, и его мизинец касается моего. Я жду разряда, жара, чего угодно, но ничего не происходит.

Я тянусь к своей маргарите, и момент выходит естественным. Трэвис заказывает еще по одной, пока официантка забирает наши пустые тарелки. Он болтает о поездке своих родителей на годовщину в какой-то домик в Теннесси, который нашел его отец в интернете. Его голос живой, а глаза смеются, когда он смеется.

Он — человеческий эквивалент золотистого ретривера и такой же преданный. На бумаге он идеален для меня. Мимо проходит официантка с шипящими фахитас, и запах обугленного перца тянется за ней. Трэвис спрашивает, хочу ли я разделить десерт, и я говорю «да», хотя уже слишком сыта.

Ключевой лаймовый пирог приносят на одной тарелке с двумя вилками.

— Это невероятно, — говорит он.

— Да? — Я откусываю и удивляюсь, насколько он чертовски вкусный.

— Я же говорил, — смеется он.

Если Джози спросит, как прошел вечер, я скажу, что Трэвис Кемп — десять из десяти на бумаге и четыре из десяти вживую. Не потому что он непривлекательный. Он привлекательный. Просто чего-то не хватает.

Когда он рассказывает о тако из заведения возле пирса, мой мозг подсовывает мне образы Картера, которые я не просила.

— Ты выглядишь рассеянной, — наконец говорит Трэвис. Это не обвинение, но меня раскрыли.

— Долгая неделя. Пансион выматывает.

— Джози говорила, что ты, по сути, спасаешь гостиницу. Не хватает только реалити-шоу.

— О Господи, нет. Внимание публики — это последнее, что мне нужно. Никогда. Я слишком ценю свою приватность. На прошлой работе я видела, скольким жизням слава разрушила.

⁹ Цитронеллой — форма слова «цитронелла» (часто имеется в виду лимонная трава); растение с цитрусовым ароматом, применяют как репеллент от комаров, пряность и ароматизатор.

— Правда? — спрашивает он, заинтересованный. — В том шикарном отеле?

— Да. — Я улыбаюсь, крутя соломинку в бокале. — Короли, дипломаты, миллиардеры... многие останавливались в «W».

— У тебя есть какие-то секреты о постояльцах? — спрашивает он.

— Ничего, чем я могу поделиться. Я подписывала соглашение о неразглашении, которое действует пять лет после моего ухода. Но могу сказать одно: почти все, кого я встречала с семизначными суммами на счетах, чертовски несчастны. Они как роботы. Никогда не шутят. Редко улыбаются. Думаю, деньги делают их несчастными.

— И тебе нравилось там работать? — спрашивает он, подняв брови. Это вопрос, над которым я особо не задумывалась с тех пор, как ушла.

— В какой-то момент жизни — да. В последние годы? Не очень. Он усмехается, достает телефон и говорит:

— Эй, Сири. Установи напоминание на пять лет от сегодня, чтобы написать Венди и спросить о сплетнях про богатых людей, которыми она не может поделиться.

Сири подтверждает.

Я не могу перестать улыбаться.

— Ты серьезно?

— Абсолютно.

Когда мы заканчиваем напитки, он поднимает палец, чтобы официант принес счет.

Небо уже темно-синее, и я вижу несколько первых звезд. Мы идем длинной дорогой обратно к гостинице, потому что я всегда выберу пляж, а не тротуар. Многие магазины закрыты, металлические решетки опущены на витрины.

— Хочешь зайти в «Коктейли и Хаос»?

— Я бы с удовольствием, но…

— Тебе рано вставать, — говорит он.

— Да, — отвечаю я.