— Молодой? — Он усмехается. — Мне сорок один.

— Еще ребенок, — говорит Берди.

Я не могу понять, настоящая у него улыбка или фальшивая, пока он подходит к кофейнику и наливает себе чашку. Без сахара и сливок. Картер пьет черный, будто весь состоит из дел. Он берет салфетку и два буррито.

— Так вы Картер Бэнкс, — говорит бабуля, словно вспомнила бронь, которую забыла мне сообщить. — Кажется, я разговаривала по телефону с вашей девушкой, когда оформляла бронирование.

Картер усмехается.

— Это была моя ассистентка.

— То есть вы свободны?

Я качаю головой, зная, что она найдет способ вставить этот вопрос. Она всегда так делает.

Нет такого варианта, где он выходит из этого невредимым из-за Пчелок. Когда они собираются вместе, они действуют в паре. Если он понимает, что для него лучше, он уйдет, прежде чем начнется настоящий допрос. Их ручки уже готовы записывать.

— Вижу, вы все очень заняты. Прекрасного вам дня, дамы. — Картер вежливо улыбается, полностью игнорируя ее вопрос.

Мой рот открывается, потому что никто никогда не уклонялся от ответа бабуле так безупречно. Я захлопываю маленькое зеркальце и засовываю его обратно в ящик, мне на самом деле стыдно.

Картер уходит с буррито и кофе в руках, а они продолжают свой приглушенный разговор. Я слежу за ним краем глаза, но занимаюсь своим делом. Когда он достигает стойки, его шаг замедляется. Это малейшее колебание, словно он раздумывает, стоит ли что-то сказать, но затем он поднимается по лестнице.

Пчелки разражаются хихиканьем, как только он скрывается из виду.

— Но заметили, как он не ответил на мой вопрос, — говорит бабуля своим подругам. — Кто-нибудь из вас проверил, носит ли он кольцо?

— Знаешь, мужчина на острове один, как правило, теряет кольцо, если ты понимаешь, о чем я, — говорит Люсиль.

Я сглатываю. Мне это не приходило в голову, но теперь это единственное, о чем я могу думать. Мужчина, который бронирует два месяца в одиночестве на пляже и уклоняется от каждого личного вопроса, как от работы, что-то скрывает. У него может быть пять жен и восемнадцать детей, и чем меньше я узнаю о Картере Бэнксе, тем лучше.

Когда мой желудок урчит, я направляюсь в обеденную зону за едой. Бабуля говорит приглушенным голосом, пока Пчелки царапают в своих блокнотах.

Я подхожу к бабуле сзади, чтобы заглянуть в ее записи. Они захлопывают блокноты, чтобы я не могла подглядывать.

— Вам троим следует оставить этого мужчину в покое. Вы ведете себя как банда, — шепчу я.

— Он здесь на два месяца. Может, мы поможем найти ему девушку с острова, — говорит моя бабуля, посмеиваясь. — Мы посвятили это лето тому, чтобы помочь четырем парам обрести любовь.

Я качаю головой.

— Поверьте, никто в моем возрасте не хочет, чтобы вы трое вмешивались. Пожалуйста, прекратите это сватовство. Я уверена, что он вполне способен найти кого-то без вашей помощи. Вы же его видели.

— Может, мы добавим тебя в наш список, — говорит Люсиль.

— Абсолютно нет. Я не заинтересована, — говорю я.

— Кто-то в плохом настроении, — говорит бабуля, и они возвращаются к своему приглушенному шепоту.

— На самом деле я в отличном настроении. Я просто хочу, чтобы вы уважали наших гостей. Пожалуйста, не спугните его. Мы не можем себе этого позволить. — Я беру себе буррито.

Бабуля отмахивается от меня.

Я выхожу на улицу и закрываю глаза, наслаждаясь утренним солнцем. Я поднимаю взгляд на верхний балкон

— ноги Картера опираются на перила. Он говорит по телефону, его голос достаточно тих, чтобы я не различала слов. Трех этажей должно быть достаточно, чтобы держаться между нами, но почему-то это не так.

Я разворачиваю фольгу и не спеша ем. Через тридцать минут я возвращаюсь внутрь. На стойке лежит записка, написанная рукой бабули.

Пожалуйста, зайди ко мне, когда вернешься.

— Да? — Я подхожу к столу, за которым сидят Пчелки. Они явно навеселе.

— Мистер Бэнкс хотел бы, чтобы его постельное белье меняли каждое утро в семь утра, а завтрак доставляли в номер.

— Это абсурд. — Я качаю головой. — Я не буду этого делать. Он может запросить смену белья раз в три-четыре дня и спускаться на завтрак, как все остальные гости, которые у нас когда-либо были.

— Я сказала ему, что это будет стоить дополнительные сто пятьдесят долларов в день, — говорит бабуля.

— И он согласился? — Я смотрю на нее, быстро считая. — Это больше девяти тысяч.

— Я в курсе. — Она усмехается. — У этой старой собаки еще есть трюки. Он разрешил провести авторизацию по карте, которая у нас на файле. Так что, начиная с завтрашнего дня, пожалуйста, добавь это в свой список. Последнее, чего нам нужно, — это чтобы он уехал в «Гранд Палм». Он угрожал.

— И именно поэтому вам всем следует оставить его в покое.

— Согласна. Впредь каждую просьбу с его стороны мы будем выполнять, — говорит она мне так, будто наконец понимает важность сохранения Картера Бэнкса довольным. Возможно, она осознает, что слишком многое зависит от того, останется ли он до третьего августа.

Я стону и возвращаюсь к стойке регистрации. Этот избалованный мужчина засел у меня под кожей, и теперь я финансово обязана быть в его номере каждое утро в семь.

Это может быть самое долгое лето в моей жизни.

Пляж пуст в половине шестого утра, и я бегу по берегу так, будто владею этим островом. Босые ступни ударяют по утрамбованному песку у кромки воды — он достаточно плотный, чтобы я мог держать темп, не проваливаясь. Воздух со стороны океана прохладный, небо на краях фиолетовое — там, где солнце еще не решилось до конца взойти.

Я люблю утро до того, как мир просыпается.

Вчера я проложил маршрут для этой пробежки, и сегодня иду по тому же пути, потому что рутина — единственное, что когда-либо сохраняло мое душевное равновесие. Даже в Нью-Йорке я встаю каждое утро и бегу три мили через Центральный парк. Локации меняются, но привычки — нет.

Мой мозг до сих пор не осознал, что я должен расслабляться, потому что даже здесь, на бегу, я мысленно просчитываю квартальные прогнозы по счету Уитсворта, которым без меня занимается Гидеон. Это один из крупнейших финансовых счетов, которые я недавно приобрел. Я ему доверяю, но этот счет был моим личным проектом.

Я ускоряюсь, пока легкие не начинают гореть, затем сверяюсь с часами и разворачиваюсь к «Сисайду» — сегодня начинает работать обслуживание номеров. Эта мысль заставляет меня ухмыльнуться.

К тому моменту, когда я поднимаюсь по лестнице в «Капитанский», ноги уже дрожат. Я раздеваюсь и захожу в душ. Напор воды ужасный — я принимаю это как часть очарования «Сисайда». Лейка дважды фыркает, прежде чем выдать едва теплую струю, которая почти минуту нагревается, а затем становится обжигающей.

— Твою мать, — бормочу я, отступая и регулируя оба крана, прежде чем встать под струю.

Смыв пот, я выхожу и вытираюсь. Вода скапливается у ног и пропитывает тонкое полотенце, которое должно было ее впитывать.

— Блядский коврик бы не помешал, — бормочу я, стоя на холодной плитке. Я беру полотенце с вышитой волной по краю и оборачиваю его вокруг талии.

Стук раздается в шесть пятьдесят, хотя я заказывал ровно на семь. Она рано.

Ненамного, но достаточно, чтобы я заметил. Пунктуальность — это язык, на котором я говорю бегло, и в моем мире люди, которые приходят раньше, чем их ждут, — это те, кто серьезно относится к своей работе. Это мелочь, которая заслуживает моего уважения.

— Войдите, — говорю я.

Дверь не заперта, и я не спешу одеваться ради нее.

Проходит мгновение, и входит Венди, балансируя подносом с завтраком в одной руке и стопкой свежих простыней под другой. На ней бирюзовое поло с вышивкой «Сисайд» на груди. Ее темные волнистые волосы стянуты в высокий хвост. Это Венди на работе, которая совсем не похожа на ту женщину, что я видел две ночи назад на танцполе в «Коктейлях и Хаосе».