— Ты психотерапевт?

— Нет. Но иногда я чувствую себя им, — говорю я. — Я отличный слушатель. И я очень хорошо читаю людей.

Я сосредотачиваюсь на том, чтобы слои были ровными и гладкими. Венди передвигает стремянку и забирается на нее снова, не говоря ни слова. Она красит верхнюю половину стены длинными ровными мазками, я покрываю нижнюю. Проходит двадцать минут, и они тянутся дольше, чем любое восьмичасовое совещание, которое я когда-либо высиживал. Стул снова скрипит, и она оказывается ближе, чем была. Ее голые ноги на уровне моих глаз, поэтому я сосредотачиваюсь на плинтусах.

— Бабуля хотела коралловый, — наконец говорит она, полностью меняя тему.

— Это белый.

— Мы сыграли в «камень-ножницы-бумагу», и я выиграла, так что выбрала этот.

— Правда?

— Я чемпионка. А бабуля никогда не может отказаться от спора. — Она снова проводит валиком по подносу и торопится к стене, пока краска не стекла. — Раньше я думала, что некоторые из лучших решений принимаются случайно.

— Приятная мысль.

Ее губы изгибаются вверх, и напряжение в моих плечах ослабевает. Ей забавно, а это всегда хороший знак. Около одиннадцати она спрашивает о триллерах на моей тумбочке, и я рассказываю ей, что поворот сюжета в первом был настолько плохим, что я чуть не выбросил его с балкона. Она смеется, и этот звук разносится вверх. Сколько еще ночей у меня есть, чтобы слышать его?

К половине двенадцатого первый слой готов. Мы отступаем и осматриваем нашу работу. На ее руках краска, и полоса на верхней части бедра. На моих руках и почему-то на груди.

— Дадим этому слою высохнуть за ночь, — говорит она, вытирая руки о тряпку. — Второй слой завтра.

— Я приду.

— Ты не обязан продолжать помогать, — говорит она мне.

— Я знаю.

Она протягивает мне тряпку, и наши пальцы соприкасаются.

— Продолжай в том же духе, и мне придется выплатить тебе зарплату.

— Ах, да. Я в отпуске, помнишь?

Два часа осторожных разговоров, и мы снова на грани черты, которую только что согласились уважать. Наши взгляды встречаются, и я делаю шаг назад от нее.

— Спокойной ночи, Венди. Она покусывает уголок губы.

— Спокойной ночи, Картер.

Я поднимаюсь по лестнице и ухожу от нее на этот раз, но мне хочется обернуться и снова попробовать ее губы на вкус. Возможно, я подсел на нее.

На следующее утро восход окрашивает воду в розовый. Венди пересекает двор внизу, неся из подсобки химикаты для джакузи, и мои пальцы сжимают перила балкона прежде, чем я успеваю это остановить. Она не поднимает глаз — вероятно, намеренно.

В семь она стучит. Поднос поставлен, белье сменено, и она уходит. Женщина, которая меня поцеловала, не существует до темноты.

Около полудня я спускаюсь за водой. Она в вестибюле у стойки регистрации, разбирая стопку почты. Я останавливаюсь рядом с ней, и мое бедро прижимается к стойке рядом с ее табуретом. Она поднимает глаза от почты.

— Ты занята? — спрашиваю я.

— На что это похоже? — Она поворачивается на табурете, и ее колени касаются моего бедра. Ее щеки краснеют, и так близко веснушки на переносице выделяются. Ее пальцы один раз дергаются в сторону моих, прежде чем она убирает их на колени.

— Хочешь присоединиться ко мне на обед?

Ее глаза удерживают мои, и никто из нас не делает ни хрена по этому поводу.

— Нет, спасибо.

— Ого. Суровая публика, — говорю я. — Я бы заплатил. Она закатывает глаза.

— Городской мальчик.

— Прости?

— Это маленький город, Картер. Я не могу просто пойти с тобой на обед. Поползут слухи. Мне это сейчас не нужно, — говорит она. — Тебя назовут моим утешительным призом.

Я облокачиваюсь на стойку и усмехаюсь.

— Думаешь, мне есть дело до того, как меня назовут другие? Она открывает рот.

— Похер. — Я удерживаю ее взгляд. — И тебе тоже должно быть похер. Жизнь и так слишком коротка. Она перестает разбирать почту, и ее плечи опускаются.

— Кто ты?

— Картер Бэнкс.

— Из Нью-Йорка, — добавляет она. — Который раздает советы как психотерапевт и которому плевать на все, кроме чистых простыней и одеял на его кровати каждое утро.

Я наклоняю голову к ней.

— Я также люблю тако.

Она усмехается.

— Правда?

— Я мог бы есть их на завтрак, обед и ужин. Венди возвращается к разбору почты.

— Тебе стоит попробовать «Тако Пако» в зоне фуд-траков «Уличная Еда» у Парка «Санрайз-Бич». Это желтый фургон, не пропустишь. У них одна из лучших карнитас⁶, которые я ела. Пико де гальо⁷ домашний. И иногда у Пако есть его знаменитая мексиканская кукуруза в стаканчике. Бери с сыром котиха⁸ и порошком чили. Подростки заказывают с чипсами «Хот Читос» сверху.

— Я понятия не имею, о чем ты говоришь, но внезапно я хочу кукурузу в стаканчике. Она улыбается.

— Наслаждайся. Скажи ему, что я передавала привет.

Час спустя, когда я возвращаюсь с обеда, она разговаривает с кем-то на кухне. Когда она видит меня, я поднимаю пакет и пенопластовый стаканчик с крышкой сверху.

— Это тебе, — предлагаю я.

Она берет пакет и качает головой.

— Спасибо.

Спустя секунду из кухни выходит Гейл, ухмыляясь. Она смотрит на пакет, затем на Венди.

— Что у нас здесь?

— Картер не умеет слушать и принес тако. Я смеюсь.

— И кукурузу.

На лице Венди расплывается широкая улыбка.

— Упрямый мужчина.

— Я не думаю, что «упрямый» — это правильное слово, — говорит Гейл, перенося вес на другую ногу. — Я знаю несколько очень милых девушек, которые бы с радостью пошли с тобой на свидание. Еда — самый быстрый путь к сердцу женщины.

— Правда? — спрашиваю я.

⁶ Карнитас — блюдо мексиканской кухни: тушёная и затем слегка обжаренная свинина, которую разбирают на волокна; подают в тако, буррито и других блюдах.

⁷ Пико де гальо — свежая мексиканская сальса из нарезанных кубиками помидоров, лука, кинзы, перца чили и сока лайма; отличается кусочками ингредиентов и ярким вкусом.

⁸ Сыр котиха — твёрдый крошащийся мексиканский сыр, солоноватый, по текстуре похож на фету; используют для посыпки блюд, чтобы добавить солёный акцент.

— Нет, неправда, — подтверждает Венди. — Но это очень ценят. Я как раз собиралась есть бутерброд с болоньей.

Гейл чуть не давится.

— От одной мысли меня тошнит.

— Наслаждайся, — говорю я. — Ты была права насчет тако. Они были потрясающими. Я также записался на уроки серфинга, пока был там.

Глаза Венди расширяются.

— Зачем?

— Потому что я хочу научиться.

— О, дорогой, не трать деньги. Венди была чемпионкой по серфингу в подростковом возрасте. Она одна из лучших.

— Бабуля, нет. Я не могу учить его, — говорит она. Я поворачиваюсь к ней лицом.

— Серьезно? Чемпионка?

Она сглатывает.

— Да, была.

— Тогда я отменю уроки, и ты научишь меня. Венди качает головой.

— Никаких уроков.

— Нет, но ты заправляешь мою кровать каждое утро. Так что вместо обслуживания номеров я предпочел бы час уроков серфинга.

— Каждый день — нелепо. И я почти уверена, что у тебя «горячая фигура», но не знаю, выдержишь ли ты.

— Посмотрим. Несколько раз в неделю — отлично, — говорю я.

— Договорились, — ухмыляется Гейл. — Два раза в неделю.

— Черта с два, — строго говорит Венди. — Я не инструктор при гостевом доме. Что, если с тобой что-то случится там? Серфинг — не игра, Картер. Это опасно. — Ее глаза горят.

— Я отправлю в гостиницу контракт, который освобождает тебя от ответственности за меня, — говорю я, поднимаясь по лестнице. — Мой адвокат свяжется.

— Рада, что мы уладили вопрос, — кричит мне Гейл. Венди стонет, и она чертовски мила, когда раздражена.

Около пяти входная дверь внизу открывается, и я, не задумываясь, смотрю через перила.