Худшая часть в том, что я не могу позволить бабуле увидеть это письмо. Она не разбирается в оценке недвижимости. Она увидит 1,2 миллиона долларов и подумает, что мы выиграли в лотерею. Она позвонит Берди и Люсиль, и они откроют шампанское и скажут ей, что она обеспечена до конца жизни. К тому времени, как я объясню, что эта сумма — лишь доля того, что эта недвижимость стоит на самом деле, она уже позвонит по номеру внизу страницы.

Меня тошнит от этого.

Бабуля любит это место, но ей семьдесят два, и счета пугают ее, даже если она притворяется, что нет. Чек с таким количеством нулей показался бы облегчением, и я не могу винить за это никого. Но это здание — наше семейное наследие, последнее место, где мы все были одной семьей, и когда оно уйдет, оно уйдет навсегда. Они снесут его в мгновение ока и построят что-то, чтобы конкурировать с «Гранд Палм», но меньше и эксклюзивнее.

Я хватаю письмо и чувствую искушение разорвать его на миллион кусочков. Это место не продается. Ни за 1,2 миллиона, ни за миллиард.

Лестница скрипит, и Картер спускается в неоново-зеленых шортах для бега и футболке с обрезанными рукавами. Он замедляется у стойки и читает меня как открытую книгу.

— Все хорошо?

— Идеально. — Я складываю письмо пополам и засовываю в ящик. — Снова на пробежку?

— Да. Слишком хороший день, чтобы тратить его зря. Много мыслей в голове. — Он смотрит на меня так, будто видит, что я вру, но не давит.

Я сохраняю нейтральное выражение лица, пока дверь за ним не закрывается. Как только он уходит, я достаю письмо и читаю его в третий раз. Они указали прямой номер телефона и электронную почту, значит, они, вероятно, начнут звонить. В конце концов, какой-то человек в хорошем костюме появится у твоей двери с пересмотренным предложением и улыбкой, которая говорит: Мы можем сделать это по-хорошему или по-плохому.

На секунду я задумываюсь, не является ли Картер тем самым человеком, посланным шпионить за мной. От него действительно исходит этот корпоративный флер. Однако он сказал, что из Нью-Йорка, а не из Майами. Я разрываю письмо в клочья и выбрасываю в мусорку. Теперь я должна просматривать почту раньше бабули. Что бы ни случилось.

Я пересекаюсь с Картером в течение дня, но мы почти не разговариваем. Он уважает мою работу, и я ценю это больше, чем он осознает.

Когда мой рабочий день заканчивается, я смотрю на обои с морскими ракушками в коридоре второго этажа, которые издеваются надо мной с тех пор, как я вернулась. Они отклеиваются по всем углам, пожелтели от десятилетий влажности. Они устарели, и я собиралась содрать их уже две недели, но всегда находится что-то более важное.

Сегодня вечером мой мозг не успокаивается, поэтому я разогреваю ужин в микроволновке, затем беру отпариватель из подсобки. Я тащу его наверх со скребком и мусорным пакетом.

В коридоре четыре двери с одной стороны и три с другой. В конце есть общий балкон с шезлонгами.

Я включаю отпариватель в розетку и жду, пока он нагреется, проверяя угол скребком. Обои упрямые, отходят мелкими полосками, которые сворачиваются и рвутся. Остатки клея остаются на штукатурке, что больше, чем я рассчитывала. Я прижимаю отпариватель к стене, пока клей не размягчается, затем соскабливаю длинными движениями вниз. Клей покрывает мои предплечья и забивается под ногти.

Я успела снять две полосы и уже вспотела, когда с третьего этажа доносятся шаги. Картер спускается по лестничной площадке в футболке и шортах, босиком, и останавливается, увидев меня в окружении полос обоев и наполовину заполненного мусорного пакета.

— Что ты делаешь? — спрашивает он.

— На что похоже?

— На то, что ты делаешь ремонт в десять часов вечера.

— Браво. — Я прижимаю отпариватель к следующему участку.

Он стоит секунду, затем хватает второй скребок, лежащий в стороне. Он не такой широкий, поэтому потребуется вдвое больше времени.

— Я справлюсь, — говорю я, не глядя на него. Он не отвечает. Он выбирает полосу на противоположной стене и принимается за работу. Первая полоса рвется, как конфетти, потому что он тянет, а не давит инструментом.

— Держи отпариватель ровно тридцать секунд, потом толкай скребок под углом. Не прямо. — Я показываю на своей стороне, и длинная полоса отходит чисто. — Вот так.

Он корректирует хватку и пробует снова. Следующая полоса отходит целиком, и он поднимает ее, будто только что поймал крупного окуня.

— Не жди моего одобрения. Клади в пакет и делай снова. Картер смеется.

— Ты такая командная.

— Тебе это не мешает, — говорю я.

— Не мешает.

Мы работаем вместе, отпариватель шипит между нами.

— Спасибо, что помогаешь. Я сказала себе, что не лягу спать, пока не закончу. Сегодня я посплю больше четырех часов.

Он усмехается через плечо.

— Пожалуйста.

Мы входим в ритм. Он сам разбирается с углом и нажатием. Его сторона грубее, чем моя, но обои отходят, и это главное. Я смогу привести все в порядок перед покраской.

— Можно спросить? — Я тяну длинную полосу со стены.

— Конечно.

— Вы работаете на «Прибрежное Наследие»? — Я не свожу глаз со штукатурки.

— Нет.

— Именно так ответил бы тот, кто шпионит за ними. Он смеется.

— Обещаю.

— Хорошо? Вы здесь, чтобы купить пансион у Гейл? Картер наклоняет голову в мою сторону.

— Почему ты так думаешь?

— Ну, вы случайно появились в Коконат-Бич, и остаетесь на два месяца, что очень долго. Вы никогда не говорите о своей работе, хотя сами назвали себя трудоголиком. А через неделю я удобно получаю письмо от застройщиков с предложением купить это место. Слишком много совпадений.

— Согласен, выглядит именно так. Но даю слово, я не работаю на эту компанию. — Он поворачивается ко мне, его голос ровный. — Я действительно в отпуске. Это не ложь.

Я всматриваюсь в его лицо в поисках знаков, которые научилась читать. Годы управления гостями высокого уровня дают о себе знать.

— Я вам верю, — признаю я.

— И правильно делаешь. — Он возвращается к своей стене. — Что они тебе прислали?

— Дерьмовое предложение о покупке земли по цене в четверть стоимости.

— Настоящее хищничество. — Он бросает длинную полосу обоев в пакет.

— Эти компании пытаются нажиться на пожилых. Бесит, — признаюсь я. — Это должно быть незаконно.

— Согласен, — говорит он.

Я медленно выдыхаю, стараясь снова не заводиться. Мне потребовались часы, чтобы успокоиться ранее.

— Я не могу позволить бабуле узнать. Она бы взяла деньги, и я потеряла бы это место.

— Правда?

— Да. Это мое наследство. Моей мечтой было однажды владеть и управлять «Сисайдом» вместе с Джози. — Мне становится грустно при этой мысли. — Если бабуля продаст его, новые владельцы снесут здание, не успев высохнуть чернила, и заменят его на бизнесы.

— Я не уверен, что она продала бы его дешевле, чем оно стоит, — говорит он. — Она слишком упрямая и сообразительная. Поверь мне, твоя бабуля — торгаш.

Это заставляет меня улыбнуться.

Я отрываю последнюю полосу со своей стороны, и под ней — голая стена. Он делает то же самое. Мы смеемся, и я поднимаю руку для хай-фая. Штукатурка выглядит как лоскутное одеяло из старого клея и неровных участков, что выглядит хуже, чем обои, но стены крепкие.

Мусорный пакет переполнен. Клей у меня до локтей, на лбу размазано пятно от того, что я откидывала волосы. У Картера на шортах приклеилась полоска обоев, которую он не заметил.

Я отступаю назад и смотрю на голые стены. Они уродливы, но почему-то лучше того, что было раньше.

— Завтра крашу, — говорю я ему.

— Во сколько?

— Вы не приглашены.

— В десять? — спрашивает он, будто я ничего не говорила. На моих губах появляется улыбка.

— Мне нужно убраться, — говорю я, уклоняясь от ответа, зная, что он будет здесь.

Никто из нас не двигается. Он выпрямляется и смотрит на меня так, будто знает мое сердце.

— Как бы то ни было, — говорит он, — они выбрали не того человека, чтобы запугивать.