Я в немом восхищении с ноткой ужаса постоял перед местом, которое совсем недавно было моим домом.
— Господин Соровский, Александр Николаевич? — послышалось сзади.
— Да, я.
— Вам письмо. Не соблаговолите ли зайти как-нибудь на почту и сообщить новый адрес? Я как увидел, что до вас корреспонденция, так и озадачился. О несчастье с домом-то весь город знает, и что вы ныне не проживаете…
Почтальон, какой-то квадратный, как из разного размера коробок составленный дяденька лет сорока, протягивал мне конверт. Я забрал его, взглянул на левый верхний угол. А, Михей, Владивосток.
Мы с гомункулом продолжали вести переписку умеренной активности. Бывший мертвец, казалось, чем дальше, тем больше восхищался жизнью. Его радовал процветающий Владивосток, он с ума сходил по кораблям, даже купил себе лодку и частенько выбирался на ней в море с женой и детьми. В последнее время полюбил собирать грибы.
Активно звал меня в гости в каждом письме, а я отвечал неопределённо. Как ни странно, авантюра с полноценным переездом казалась менее хлопотной, чем заезд в гости. Может быть, потому что «гощение» подразумевало возвращение, а я очень хорошо помнил, что это такое — путь на поезде во Владивосток. Я за свою жизнь перенёс этот кошмар дважды (второй раз — в обратном направлении). Удваивать этот опыт не было ни малейшего желания. Вот закончит Сицкий свои вокзалы нового типа для телепортирующихся через Ничто — тогда можно будет в гости наведываться. Хоть раз в месяц, если будет на то желание принимающей стороны. Впрочем, надо ещё посмотреть будет, как всё станет работать. Вдруг плохо.
— Спасибо, — кивнул я почтальону. — А насчёт адреса… Если вас не затруднит, черкните там самостоятельно, чтобы Фёдору Игнатьевичу всё приносили. Соровскому, знаете ведь?
— Как не знать! — обрадовался почтальон. — Извещу, запишем. Хорошего вам дня, господин Соровский.
Проводив его взглядом, я толкнул калитку и по шуршащей бумаге пошёл к дому. Вокруг двери бумагу оборвали. Дверь, после того как её выбила Диль, не запиралась и вообще висела косо — одна петля частично выдралась из косяка и почти не выполняла своих функций, а вторая, огорчившись от повышенной нагрузки, постепенно деформировалась. Всё как у людей…
Открылась дверь со скрежетом, от которого на душе сделалось тяжко, но я взял себя в руки. Вошёл в разорённую прихожую с валяющимися на полу шляпками, куртками, пальто и шубами — призраки разорили гардероб. Нет, я, конечно, не ксенофоб, но наш, родной французский полтергейст после всего этого уже вспоминается с нотками ностальгии. Тот так дико не лапсердачил. Правда мы ему толком раскрыться не дали…
Из гостиной доносились голоса:
— Вы, господин Акиньшин, меня, конечно, извините, да только говорите вы форменные глупости. И сами же это прекрасно сознаёте, если судить по бегающему взгляду.
— Как вы смеете! Я — аристократ! У меня не может бегать взгляд, он всегда прям и твёрд!
— Да-да, вот он прямо и твёрдо у вас и бегает.
— Мы с господином Соровским одного сословия, и я посему имею первостепенное право…
— Что же вы такое говорите, господин Акиньшин! Сословие какое-то, к чему это всё… Ох, не хотел я говорить, а всё ж таки скажу: вы в чужую частную собственность вторглись, не имея на то ни разрешения, ни основания. Тогда как я здесь живу. У меня и документ имеется, вот, полюбуйтесь, зачем я в комнату и ходил. Видите? «Проживает в доме нанимателя по адресу…» Так что находиться здесь я могу совершенно законно. И так же законно могу вас отсюда попросить. И даже полицию вызвать, сообщив им о вашем неподобающем поведении, господин Акиньшин.
Я, тихонько ступая по шубам, вошёл в гостиную. Оппоненты стояли друг против друга. К счастью, уже одетые. Только на волосах блестело досыхающее «молоко».
К доктору я уже попривык, а вот помолодевший Акиньшин удивил. Черты лица, конечно, узнавались, однако добрых двадцать килограммов лишнего веса улетучились. Я бы сказал, что передо мной некий внезапно объявившийся блудный сын господина Акиньшина.
— Ни о какой полиции не может быть и речи! — возмущался «блудный сын». — Что вы себе позволяете⁈ Я знаю Соровских не первый год! Эти люди никогда не стали бы возражать! Их доброта известна по всему миру, они единого раза не отказали в помощи страждущим! Но вы, якоже тать в нощи…
— Яко день Господень, господин Акиньшин, извольте договаривать. Мы хоть и не аристократического сословия, а тоже кой-что читали, да-с!
— Вы… — начал было я вмешиваться в ситуацию, но тут послышались шлёпающие шаги, и я вынужден был повернуть голову.
Со стороны чёрного хода на меня уверенно шла молодая женщина, будто бы вырвавшаяся со съёмок рекламы молочка для тела. Из одежды на ней было одно лишь полотенце, в которое она завернулась, причём, кривенько. Край задрался, обнажая чуть больше, чем мне следовало видеть. Собственно говоря, мне вовсе не следовало видеть эту женщину в полотенце. Зато я сразу понял, почему Акиньшин на ней в своё время женился. До сих пор это было загадкой — в женщине не было ничего привлекательного ни физически, ни духовно. Сейчас же она знатно преобразилась. Исчезли все дополнительные подбородки, расплывшиеся черты лица выразительно заострились, грудь при этом сохранила свои размеры.
— О Господи! — вскрикнула она, остановившись. — Что вы здесь делаете⁈
Я обернулся. Позади меня была только дверь. Значит, одно из двух. Либо госпожа Акиньшина, как спиритуалист, увидела что-то такое, чего не вижу я, либо вопрос, собственно, мне и адресуется.
— Живу…
— Вы… Знаете, Александр Николаевич, это уже с вашей стороны просто нижайший поступок! Мы от вас такого не ожидали.
— Я и сам обескуражен, не знаю, что такое на меня нашло. Обещаю бросить лет через пятьдесят-шестьдесят.
— Безобразие! Ипполит! Ипполит, мы уходим!
— Да, дорогая, — засуетился в гостиной господин Акиньшин.
Он схватил с кресла кучу какого-то тряпья, в котором я признал одежду его супруги, и подбежал к ней.
— Ох… Какая ты… Идём! Немедленно идём домой!
— Какой кошмар, какое бесстыдство, — повторяла Акиньшина, как заведённая, пока супруг вёл её к двери.
Проходя мимо меня, он скорчил странную рожу, которую я расшифровал так: «Не судите строго, Александр Николаевич, женщина в шоке, вот и несёт чушь. Что же до наших с вами дел — всё великолепнейшим образом в силе. Я готов подкрепить собою отряд спиритуалистов в борьбе с призраками. Сейчас вот только уведу домой, в спальню сию даму и уже через час, а лучше через два буду полностью в вашем распоряжении!»
Я кивнул. Закрыл дверь за соседями и вернулся в гостиную требовать от доктора объяснений. Собственно, я уже и злиться на него перестал…
Всё оказалось довольно просто. Доктор проснулся утром, подошёл к зеркалу порадовать себя своей молодостью и вздрогнул. Из зеркала на него смотрел практически прежний старый добрый доктор Снуль. Ну, может, поменьше морщин и седых волос.
Снуля эта метаморфоза взволновала. Он уже привык к мысли, что судьба дала ему второй шанс, и начал мысленно составлять список дел, которые хотелось исполнить, будучи молодым. И вдруг — всё, финита.
Доктор поддался мгновенному порыву и помчался к дому, наспех отовравшись Ульяну, что идёт за мемуарами. Здесь он разделся и через задний ход занырнул. Никуда не торопился, позволил себе поплавать всласть, надеясь, что, быть может, эффект от продолжительности станет долговечнее. Но тут открылась дверь, и в «молоко», один за другим, плюхнулись ещё двое.
Они заметили Снуля только минуту спустя — тот притих у дальнего края воронки и соображал, как быть. Дама подняла визг, сообразив, что её увидел в чём мать родила соседский слуга. Господин Акиньшин повёл себя более собранно. Он предложил доктору уйти в гостиную и обсудить разногласия. Снуль, уже наплававшийся, посчитал предложение разумным. Беседа у них затянулась, даме надоело плавать, и она явилась, чему я уже был свидетелем.
— Иными словами, — подытожил я, — вы хотите сказать, что даже когда — и если — мы изгоним из дома призраков, у меня на заднем дворе всё равно денно и нощно будут плескаться старики и старушки, преподнося моим детям непотребные зрелища без маркировки «восемнадцать плюс». И если я, дабы избежать этого, воздвигну забор, то обеспечу себе репутацию злодея, который отобрал у людей секрет вечной молодости.
