Однажды твоё восхождение закончится, и очередное посвящение станет для тебя последним. Твоё умение и твои знания останутся с тобой; ты всё ещё чувствуешь эфир лучше любого обычного человека, и этого навыка никак нельзя лишиться. Но того, что давал тебе Орден, ты больше не получаешь. Вместо этого ты сам начинаешь делиться — с теми, кто поднимается по ступеням.

— Это хорошо объяснять на сосудах. Краны, скорость, с которой течёт вода…

Я потянулась к карманам пальто, но ни кранов с ванной, ни даже блокнота, чтобы их нарисовать, у меня не было. Дима оборвал моё замешательство:

— То есть без Ордена ты могла взять из эфира ведро воды. Орден давал тебе ещё ведро, что ты могла взять больше вёдер. Теперь ты умеешь брать три ведра, но полтора отдаёшь обратно Ордену?

— Ну-у… в общих чертах.

— Дерьмовая математика.

— Я просто пока не привыкла, — тихо сказала я. — Я всегда знала, что сила иссякнет, это часть учения. Иногда перестройка занимает время, иногда… это случается быстрее.

Обычно нащупать новые границы помогает Орден. Почти всегда после последнего посвящения служители остаются в Ложе, берутся за ту или иную работу, знакомятся со своей новой силой.

Я должна была остаться инквизитором. Быть частью внутреннего круга и работать с гостями так же, как я делала это много лет до этого. Меня никто не выгонял; меня не хотели отпускать. Наставник просил меня передумать.

Я не смогла остаться.

Костя был инквизитором. И я — просто — не могла — на это — смотреть.

Я хотела бы просто перейти в другую Ложу, но это было явлением исключительным, а моя женская душевная слабость не выглядела хорошей причиной. Тогда мне предложили уехать в Дивноводное. И я согласилась.

— Ты не служитель, Дим. Со стороны это всё звучит странно, я знаю, но таков порядок вещей. Так работает магия, так работает жизнь. Меня поддержали те, кто были до меня. Я нашла свой пик, а теперь отдаю силы тем, кто придёт после меня. Родители вложили в меня всё, что сумели, чтобы я стала той, кем я стала. А я вложу всё, что смогу, уже в своих детей. Понимаешь?

Он смотрел на меня странно, как будто я рассуждала не о вещах вполне жизненных, а о чрезвычайно тонких материях, доступных разве что магистериуму. Потом отвёл взгляд, потянулся, побарабанил пальцами по колену.

— Схожу посмотрю, собрали ли мне укладку. Ты… береги себя, хорошо?

— Хорошо. Буду.

Глава 15. Он не кусается

Если вечером и ночью я ещё бодрилась, то к утру седмицы меня догнала вся та боль, что до того стеснялась появиться открыто. Казалось, что всё тело было одним сплошным синяком; в груди пекло, голова раскалывалась, а ещё всё время хотелось пить, но от воды при этом тошнило.

Я лежала в кровати, пытаясь сделать вид, что встаю и хотя бы ментально двигаюсь в сторону туалета. Меня раскачивало, как на волнах, и иногда роняло в несуществующую пучину. Я размышляла о том, сильно ли расстроятся в Дивноводном, если их долгожданная учительница Тайного знания всё-таки сдохнет.

Может быть, нужно было кого-нибудь позвать… но для этого пришлось бы встать и по меньшей мере перейти улицу… или что — фонариком в окно сигналы показывать? Только фонарик-то на веранде…

Не знаю, сколько точно я вот так предавалась унынию. Потом хлопнула дверь, вжикнуло, зашуршало, и в комнату зашёл Дима — с помятой бородой и в разных носках, — а вперёд него кастрюлька в полотенце.

— Зоя Игнатьевна варила, — объявил он, подтаскивая к моей кровати табурет и любовно устраивая на нём кастрюлю. — Ты как тут?

Я промычала нечто неопределённое. Лучше бы Зоя Игнатьевна пришла сама: её можно было бы попросить довести меня до туалета. Правда, она всю дорогу причитала бы и охала — «Натальюшка Алексеевна то», «Натальичка Алексеевна сё».

Где-то в затылке ворочались неприязнь и странное ощущение, что я должна знать о Зое Игнатьевне что-то плохое, только забыла, что именно. Возможно, это было такой же игрой воображения, как гости, которые казались моему наставнику после ухода силы.

— Кружится? Тошнит?

Я что-то промямлила в ответ. Дима закатил глаза, вышел из дома, через несколько минут вернулся обратно с белым медицинским коробом и принялся совершать надо мной своё медицинское колдовство.

— Вены, как у цыплёнка, — проворчал он. — Руку расслабь!

Но попал с первого раза, а бутыль с лекарством примотал лентой пластыря к вешалке для одежды.

Странно, но от капельницы действительно полегчало, и довольно быстро: кружение кровати прекратилось, и в глазах у меня просветлело. Я добралась-таки до туалета — не без помощи Димы, но хотя бы риска упасть лицом в собственные нечистоты больше не было, — кое-как помыла трясущиеся руки и побрызгала водой в лицо. Хотела свернуться калачиком в постели, но Дима грозно напомнил про необходимость держать спину прямо и велел сидеть на стуле. Спасибо, хоть плед подложил, а другой накинул сверху. Меня уже почти не шатало, но всё ещё знобило.

Перед супом мне было велено съесть таблетку и запить её вонючим раствором какой-то эссенции чего-то там — из-за вяжущего вкуса первые ложки супа показались мне помоями. Но потом я распробовала и наваристый говяжий бульон, и домашнюю лапшу.

Кастрюля была почти полной, и Дима довольно охотно согласился разделить со мной трапезу. Так мы и ели, сидя напротив друг друга рядом с письменным столом, застеленным газетой.

«Клюквенный лимонад с шалфеем теперь изготавливают в Водопойном! Одиннадцатого ноября запущена новая производственная линия, на которой…»

Буквы немного плыли перед глазами, а суп собирался в животе тёплым комком. Я думала, что не так и голодна, но стоило тошноте уйти — выхлебала всю тарелку до последней ложки.

— Получше тебе?

Дима говорил мягче, чем раньше. Глаза снова улыбались. Я вдруг подумала, что вчера смешливые морщинки-лапки у глаз пропадали с его лица, и от этого Дима казался каким-то неправильным и злым.

— Да, спасибо…

— Хочешь спать или чаю сделать?

— Служба скоро начнётся, — вяло сказала я.

Стрелки часов неумолимо ползли к полудню.

— Ты собралась туда идти?!

— Я думаю, моё отсутствие можно будет извинить в связи с обстоятельствами… но тебе, как прихожанину, полагается…

Дима рассеянно почесал подбородок.

— Ну… если тебе так надо, почитай.

— Э?..

— Ты же служительница. Можешь из заботы о моей душе Урок пересказать!

— Я болею, — возмутилась я. — И не веду служб!

— А что, для этого нужно специальное разрешение?

— Нет… Я имею право вести службы, если ты об этом. Только я не хочу!

— Ну ладно. Думаю, я переживу.

— Но…

— Чай твой вкусный где, в верхнем шкафу?

— А…

— Ладно, сам найду.

Я открыла рот, а потом закрыла его снова. Желание запустить в Диму тарелку было почти нестерпимым: объявился тут командовать, будто его звали!..

Но потом я услышала, как он гремит чем-то у печи, выходит на улицу, возвращается снова; льётся вода, перестукиваются дрова; свистит чайник, шуршат пакетики… как бы я болела здесь одна? В холодном доме, в уснувшем на зиму курортном посёлке, где у меня нет ни одного родного человека?

Учение порицает алчность, стяжательство и помышления о личной выгоде вперёд заботы о человеческой душе. Но я всё-таки запихнула все свои возмущения поглубже и постаралась сделать приветливое лицо.

— Наташа?..

— Да?

— Ты странно на меня смотришь. Это чай, и он, честное слово, не отравлен. А я не кусаюсь. И я нашёл пряники.

Конечно, он нашёл пряники. Я припрятала их всего-то в шкатулку для серебра — но Дима, наверное, помнил, что оттуда я доставала до коврижку, то коржик, то шарлотку, благо шкатулка была как раз подходящего размера, невысокая и плоская.

— Спасибо, — неловко сказала я. — За помощь, и вообще…

— Не за что. У нас здесь так принято. Осторожно только, чай горячий. Ляпис этот свой будешь добавлять? Поискать его?

Я поморщилась. Только кислого серебра во рту мне сейчас и не хватало.