На кухонном стуле дремала с вязанием сгорбленная бабуля.

— Чего такое? — она подслеповато щурилась.

— Соня, — отмахнулась Анна и махнула мне рукой на стол. — Вы садитесь.

Бабушка проворчала что-то, а потом принялась с неожиданной скоростью стучать спицами. Я разулась, повесила пальто на крюк и прошла внутрь.

Пахло незнакомыми специями и чем-то подгоревшим.

— Подскажите, — я разглядывала Анну Владимировну, пытаясь нащупать к ней подход, — сколько лет Соне?

— Пятнадцать. Будет.

— У вас уже есть планы на её будущее?

Она буркнула что-то неопределённое.

— Дело в том, — я старалась подбирать слова очень аккуратно, — что у вашей дочери очень выраженный талант к магике. Тайному знанию, всему тому, чем занимаются в Ордене. Я полагаю, что при должном старании из Сони могла бы получиться отличная служительница. Я буду рада предложить ей начальное обучение.

— Мой брат — шаман.

— Я знаю. При чём здесь это?

— В Соне та же кровь. Шаманская.

— Кровь в Соне со всей определённостью — человеческая. Я не вижу никаких препятствий к её обучению.

Женщина молчала. Разговор был ей очевидно неприятен.

— Мне немногое известно о шаманах, — осторожно сказала я. — Если Соня обучается шаманизму, я не стану ни на чём настаивать. Но я предлагаю вам подумать. Служительство — уважаемая профессия, Орден даёт в том числе материальную поддержку на всё время обучения. Это светлое, понятное будущее, многие возможности. И большие духовные открытия, конечно. Я могу показать Соне основы, чтобы она могла принять решение о вступлении в…

— Я не отдам дочь в Орден!

— Почему?

— Вы выкидываете людей, — она презрительно скривила лицо, — как сломанные вещи. Уродуете и выкидываете.

— По-вашему, меня изуродовали и выкинули? Я тоже часть Ордена.

Женщина посмотрела на меня снисходительно, и я вдруг подумала, что Уэмо — приятный человек открытых взглядов.

— У тебя вся душа в штопках, — сказала она. — Моей дочери этого не нужно. Ясно?

Я помолчала. В эфире Сонину мать было видно ясно, и её даже связывала с церковью Дивноводного тоненькая ниточка. Это не Уэмо — он странный, но несомненно одарённый человек. Это просто зашоренная женщина.

— Уэмо сказал мне, что не учит девочек. Вы отказываетесь от моего предложения. Тогда кто будет с ней заниматься?

Она промолчала и отвела взгляд.

— Чего вы ждали, когда узнали, что к вам пришла учительница? Что Соня могла натворить — «опять»? Она хулиганит, по-вашему? Может, вы понимаете, что с этим делать? Вашу дочь зовёт эфир, и вы об этом знаете. Сегодня она случайно заставила металл светиться. Это не плохо, это не порок. Но я не возьмусь предсказать, что будет, если она не научится этим управлять. Силой можно гнуть подковы и превращать тарелки в птиц. Силы у Сони — хоть залейся. Вы уверены, что она справится с ней сама?

— В ней шаманская кровь. Перебесится.

Я убеждала её так и эдак. Объясняла, что занятия со мной ни к чему не обязывают, и даже получение первых трёх ступеней не связывают человека с Орденом. Расписывала выгоды и льготы, к которым женщина оказалась совершенно безразлична. Говорила даже, что Тайное знание едино для всех религий; в этом я несколько покривила душой, но простила себе это упрощение во благо хорошего аргумента.

Я понимала, что она не впечатлена. Но, кажется, мне удалось уронить в её душу семя сомнения, из которого могло бы вырасти желание искать ответы. Пожалуй, это было лучшее, на что я могла рассчитывать.

— Обсудите это с Соней, — сказала я, отступая. — Если она решится, пусть подойдёт ко мне в школе.

Женщина промолчала.

Глава 20. Чего ты хочешь

— Вот как так, Дима? Почему так? Я знаю людей, которые убили бы за такой дар! Это, конечно, противно Учению и несмываемый грех… но для многих людей была бы недостижимая мечта! Вот взять даже Веру Павловну. Думаешь, она отказалась бы от силы? А этой Соне — ничего не надо!..

— Ух-хумс, — неразборчиво выдохнул Дима мне в волосы.

Мы снова сидели на моей кухне, и кухонька была такая маленькая, что вдвоём мы плохо на ней помещались. Я предпочитала считать, что именно поэтому я сидела у мужчины на коленях, кипятясь в чай, а Дима вдумчиво целовал мою шею.

— Как можно отказаться от дара? Как? Бог не отмечает нас просто так, есть выбор — но есть и предназначение. Это святотатство — отказаться от столь явного знака… и зачем? Ну вот зачем? Что такого важного она собирается делать со своей жизнью?!

— Мх-хм…

— Её зовёт эфир, Дима. Понимаешь? И так отчётливо! Это такая редкость, это почти никогда не встречается. Бывают люди, что даже не умеют ничего толком, а что ни слово — то благословение! Чистые души, ясный взгляд. Эфир через них разговаривает. Она столько всего сможет, если посвятит этому себя. А она — не хочет!

— Хм-м-мх…

— Да ну тебя.

Я обиженно потянулась за печеньем и принялась им хрустеть.

— Эй, — Дима звонко чмокнул меня в щёку. — Я слушаю. Я просто, знаешь, фельдшер. Я не очень понимаю в ваших Орденских штучках.

— Да какие тут штучки…

— М-м-мх, — он снова зарылся носом мне в волосы. — На самом деле, я правда не понимаю. Ну, светится у неё там что-то… это такое уж чудо?

Я сползла по коленям пониже, чтобы вывернуть шею и заглянуть в его лицо. Он шутит сейчас, да? Или чего — действительно не понимает?

— Дим, — очень осторожно, как глубоко нездоровому человеку, сказала я. — Она просто рисовала картинку. Картинку, Дим. А она засветилась.

Он обхватил меня обеими руками и притянул к себе обратно. Я ткнулась носом в карман рубашки и с удивлением обнаружила в нём спички.

— Ты разве не смогла бы сделать, чтобы оно светилось?

— Смогла бы.

— Но ты говоришь, что ты сейчас не так уж и сильна. А она — сразу Божья избранница?

— М-м-м… Дим, это разные вещи. Видишь ли, сила… хм… вот с чего нужно начать: то, что мы можем и не можем сделать, не определяется одной только силой. Способность управлять силами есть в любом человеке, в ком-то больше, в ком-то меньше, но всегда есть. Но сама по себе это довольно мало значит. Ей нужно уметь пользоваться, её нужно превратить в инструмент. Это как с игрой на саксофоне. Технически кто угодно может выдохнуть в трубу, у кого-то в лёгких больше воздуха, у кого-то меньше, но какой-то звук выдует кто угодно. Но не любой может сделать из этого музыку. И не любую музыку. Понимаешь?

Конечно же, всё это Диме должны были рассказывать в школе — на тех самых уроках Тайного знания, которые теперь вела я. Но какой человек годами помнит абстракции, которые занудный ворчливый учитель вкладывал в пустую молодую голову? Меня же учили логарифмам, и что я о них теперь знаю?

На самом деле, это не совсем правильно — говорить о силе как таковой. Это атавизм, наследие, оставшееся нам от старой магики, когда самые умелые из служителей полагали себя могущественными. Теперь мы точно знаем, что мир устроен иначе — но слова упрямее знания.

Саксофонист делает музыку из воздуха. Но это не его воздух; человек не обладает им, воздух — не часть его тела. Саксофонист берёт воздух из мира, а потом своим умением, своим тонким пониманием себя и своих действий направляет его так, чтобы получить нужный звук. Так и мы, служители, изменяем эфир.

Если поставить в рядок начинающих музыкантов, впервые пришедших на урок, окажется, что кто-то из них от природы отмечен слухом, а кто-то умеет растянуть ровный выдох на полторы минуты. И редко, исчезающе редко, бывает так, что у человека легко получается музыка — будто бы сама, на чистом чувствовании.

У Сони получились не совсем те ноты, что были написаны, — едва ли она хотела сделать так, чтобы её пластинка светилась. И всё-таки это было явное, совершенно определённое благословляющее воздействие, получившееся у неё само собой.

— Я считалась одарённой, — негромко сказала я, расслабляясь в мужских руках и позволяя им разгуливать по рубашке. — В пятнадцать я благословляла пряники, сто тридцать штук, и все они вышли одинаково отмеченными силой. Это требует большого контроля, это сложно. Сонина сила другая, более дикая, и девочка пока совершенно ей не владеет. Вряд ли сможет натворить плохого, но… как можно совсем от этого отказаться? Как?