Небо было чисто. Все звери были всего лишь зверьми; по веткам скакала белка, в глубине заметённого снегом выворотня дремала лиса. Я с сожалением отметила, что лиса немолода и нездорова. Вернее всего, это была её последняя зима — и скоро лиса растворится в сиянии и станет частью неслышимых теней, как однажды случится с каждым из нас.

Моего умения всё ещё было достаточно для того, чтобы обнять своей силой кладбище и убедиться, что мёртвые спят, и неучтённый Рябов — если он здесь действительно был, — спит вместе с ними. И во всём посёлке я не ощущала гостей и не видела следов одержимости. Тихое, благостное Дивноводное.

Что же меня разбудило?

Время было уже бессонное, и я села, сунула ноги в тапки. По новообретённой привычке первым делом спустилась в погреб — и с некоторым разочарованием поняла, что сегодня волшебная рыба снова не пожелала меня посетить.

Конечно, когда я говорю о разочаровании, я движима исключительно исследовательским интересом.

Я опустилась ниже, в те слои, где реальность была похожа на себя больше, чем на пятна света, чистые абстракции и бесплотные идеи, — и полюбовалась тем, как на улице Солёной просыпается жизнь.

Вода у моих ног не плескалась.

В доме тоже было тихо, только чуть слышно свистело в кухонном окне — на днях я облазила его всё, но так и не нашла щель. Я сделала пару привычных упражнений, поднялась обратно в комнату — и почувствовала, как Дима принялся чистить снег в своём дворе.

Влезла в штаны, накинула платок и пальто, опёрлась на забор между участками.

— Доброе утро, — я помахала ему рукой.

— Доброе.

— Как твои праздники?

— Хорошо. Твои?

— Неплохо.

Он так и махал лопатой. Взмах — бросок — взмах — бросок. Мерные движения рук.

Я помялась. Поправила косу.

— Ты не заходил вчера, — сказала я наконец.

Дима вздохнул и всё-таки остановился, установил лопату вертикально, сложил ладони на черенке, вздохнул.

— Наташ. А надо?

Я смотрела на него из-под бровей. Без привычных лучистых морщинок у глаз Дима сразу казался старше, а ещё — совершенно чужим. Как будто это был другой, посторонний Дима, не тот, с которым я была знакома.

— Не надо, — согласилась я. — Здесь нет никаких… долженствований.

Он закатил глаза и почесал в затылке.

— Наташ, я тебя не понимаю. Мы договорились вроде, что я за тобой ухаживаю, было такое? Но праздники… тьфу. Тебе что, дрова колоть некому?

Мне действительно некому было колоть дрова, но я предполагала, что как-нибудь с этим справлюсь.

— Ты обиделся, что я праздники с тобой не отмечала?..

Он огляделся и всё-так подошёл ближе к забору. И правда: нехорошо как-то в полный голос о таком разговаривать, даром что подслушивать могли разве что белки.

Дима протянул руку и заправил косу мне под платок.

— Думал с мамой тебя познакомить, — чуть смущённо сказал он.

— Зачем?

— Вот об этом я и говорю.

Какое-то время я смотрела на него молча.

Должно быть, я могла показаться кому-то странной. Я служительница высоких ступеней; как всякий человек, посвятивший себя Учению, я многое знаю о душевных движениях и терзаниях, о человеческих чувствах и надеждах, о силе страстей и истоках греха. Вместе с тем — я избрала стезю очищения почти десять лет назад, и, как инквизитор, не работала с прихожанами. У меня не было привычки рассуждать о простых чувствах.

— Дим… я ведь инквизитор.

— Я знаю. И что?

— Понимаешь, это… не человеческая работа. Она накладывает отпечаток. Мы можем приятно общаться, но вряд ли твоя мама… словом, это излишне.

— Она расстроилась.

— Разве?

— Представь себе.

«Ему всего-то… сколько? Двадцать шесть? — с жалостью подумала я. — Мальчишеский максимализм!»

— Я не имела в виду принести ей расстройство.

Дима снова закатил глаза. Черенок лопаты стукнулся о забор, и на долгое мгновение мне показалось, что он сейчас просто развернётся — и уйдёт прочь от холодной слишком взрослой дуры, которая понимает, что всё это совершенно никуда не ведёт.

Было бы хорошо, если бы он так и поступил.

Вместо этого Дима взял меня руками за плечи и с силой притянул к себе так, что мы столкнулись губами прямо над забором. И целовал он меня так, как не целуют мальчишки: глубоко, уверенно, до мягких коленей и головокружения, и руки сползли на талию и сжали как-то особенно хорошо. Поцелуй стал мягче, я открыла глаза и с трудом сфокусировала взгляд на его лице.

Тёплый взгляд. Знакомая усмешка в бороду…

Сердце громыхало в ушах. Тело плыло. В голове кипел туман.

— Зайду к тебе?

— Погоди… погоди…

— Наташ…

Воздух с трудом пропихивался в лёгкие.

— Наташа, ты…

— Подожди! Ты слышишь?

— Слышу? Что?

Я оборвала его жестом. Гул в ушах усиливался; двор плыл перед глазами, сердце колотилось, как бешеное.

Я выглянула в эфир — и оглохла от рёва.

Глава 21. Слишком мало всего

В такие моменты я всегда становилась противоестественно, пугающе спокойна. Мне говорили об этом много раз, всё больше в шутку, хотя на деле в холодной голове было великое благо. Мой голос был сух, мысли ясны, а воля была наполненной силой иглой.

— Дима. Какой сегодня день недели?

— Э-э-э…

— Какой?!

— Четверг.

— А телефонная станция работает по вторникам и пятницам?

— Эм-м… Да? Наташ, ты не…

— Заведи машину. Где живёт Елена Витальевна? Мне нужно срочно позвонить в Ёрш.

— Наташа?

— Быстро!

Времени на пустые пререкания не было. Я метнулась в дом, не разуваясь пробежала через комнаты, сгребла в кучу все свои записи и пихнула их в портфель. Откинула крышку шкатулки для серебра, наткнулась на пряники, выругалась, рванула ящик тумбочки. Второй комплект браслетов… простые слитки… колбы с ляписом, все сразу в карман без разбору… цепочки горстью, кольца… твою мать, мне следовало взять больше!

Я не запомнила, заперла ли дверь. Зато запомнила, что наваливший за ночь снег хватал меня за ноги и заставлял вязнуть, как муху в паутине. Дима остановил машину у самой калитки и всю дорогу бросал на меня нервные взгляды, пока я распутывала цепочки и надевала их одну за другой; у Елены Витальевны гостила Зоя Игнатьевна, и они обе заохали, занервничали и плескались тревогой всё то время, что мы ехали.

Аппаратура включалась мучительно медленно. Я успела бросить вещи на скамье для посетителей, набросать на листе условную схему Дивноводного и прикинуть, как будет лучше отрезать гостя от кладбища, когда меня наконец пригласили в кабинку.

Три бесконечно долгих гудка — и трубка заговорила.

— Здравствуйте. Братство Песка и Солнца приветствует каждого стремящегося к воплощению Плана.

Я не была уверена, что мне ответил тот же паренёк, что и в прошлый раз, но надменности, пафоса и скуки в голосе было примерно столько же. Сегодня ему не повезло: мне было плевать на вежливость и ритуальные фразы.

— Наталья Алексеевна из Дивноводного. Соедини меня с инквизиторами.

— С инквизиторами? Так не поло…

— Двенадцатая ландмарка, — рявкнула я.

Голос в трубке поперхнулся. Мне показалось, что он бормочет что-то себе под нос — вероятно, напоминал себе ландмарки одну за другой. Позорище.

— Каждый служитель, — я зачитывала ровно, стараясь сдержать в себе бешенство, — имеет право на представительство в любом братстве и волен обратиться за помощью в любую Ложу, и в этой помощи не может быть отказано. Это двенадцатый пункт Всеобщего Устава. А теперь соедини меня с инквизиторами наконец!

Паренёк буркнул что-то невнятное. Потом в трубке щёлкнуло.

В этот раз мне ответила женщина, и я понадеялась, что она будет понятливее того служителя, который в прошлый мой звонок даже не потрудился записать знаки.

— Сестра Людмила, — мелодично сказала она.

Я представилась.

— В прошлом я служила очищением, одиннадцатая ступень, — сухо сказала я. — Сейчас нахожусь в Дивноводном. Здесь сильный старый гость, стадия «м», нужны инквизиторы, полиция или военные, эвакуация местных жителей, и…