— Я не поеду, — говорила Соня. — У меня тоже есть сила.

— И во мне, может, сила! Я читала, что можно поделиться, и…

Тогда я рухнула на скамью перед фонтанчиком и расхохоталась.

Сила! О, у Сони была сила, такая, что её дурацкая поделка слегка светилась в темноте! И лет через десять она, может быть, смогла бы ударить по гостю куда лучше меня! И эта девчонка, вторая — я не узнала её голос, — кто бы она ни была, она тоже смогла бы многое, для этого необязательно быть отмеченной даром. Они могли бы встать рядом со мной, разделить со мной эту ношу.

Только они — всего лишь люди!

И они — ничего — не умеют!

А я умею. Я, может быть, что-то смогла бы и одна, если бы не провалила это дурацкое посвящение, если бы осталась на ступенях, если бы умела сейчас, как раньше… если сила плескалась бы во мне, как тогда… если бы…

Я невидящим взглядом смотрела в заснеженную чашу фонтана.

Вода не текла. Солёная, неприятная на вкус дивная вода, мерцающая в эфире светом и серебром. Она не текла, потому что была зима, потому что перекрыли все трубы, и всё же она была, и всё же Дивноводное…

Намоленные места…

Напророченные…

И та рыба…

И эти воды…

«Это большой грех, — напомнила себе я. — Нет блага большего, чем покорность Божественному Плану и воплощение его в каждом своём действии; и ты знаешь, что придумано для тебя; и ты не имеешь права…»

Затверженные слова крутились в моей голове, не задевая собой ни единой ниточки чувств. Пустые, потерявшие смысл слова, белый шум, меркнущий на фоне приближающегося гостя и идущей с ним рядом смерти. Мужчины громко спорили над ружьями, говорили о вранье и фантазиях тупой служительницы, выла собака, орал петух.

А меня ноги сами несли к Никитинскому павильону.

Глава 22. Есть только магия

— Наталья Алексеевна! А вы здесь? Давайте полотенечко вам найду, махровенькое, да?

— Марфа Валерьевна, в посёлке эвакуация.

— Ай, — она махнула рукой. — Да ну какая эвакуация!

— Вам не сообщали?

— Забегал пацан, участкового средненький, верещал чего-то. Придумают же!..

— Это не выдумка.

— Скажете тоже! Наталья Алексеевна! Вы не знаете разве? У нас места тихие, благие, и воды дивные. Никаких чудищ у нас тут отродясь не было, только чудеса! Так вам полотенечко, да? Мы зимой так-то не выдаём, но я держу парочку для своих, оно так-то куда приятнее, когда сухое, горяченькое…

Она подмигнула мне, засуетилась, бочком протиснулась в узкую дверцу подсобки, захлопала там чем-то.

«Места тихие», — мысленно передразнила её я.

«Воды дивные!»

О Боже, Боже…

Я перегнулась через полукруглую стойку, даже не сбросив шубы. Как и раньше, изнутри в ней торчали десятки гвоздиков и шурупов с ключами, подписанные бледными карандашными буквами со множеством сокращений. Я выцепила крупный тяжёлый ключ с синей биркой и пошарила рукой по остальным, пытаясь вспомнить, как выглядели ключи в Диминых руках.

— Наталья Алексеевна?..

— Мне нужны княжеские ванны. Прямо сейчас.

— А я вам полотенечко…

— Ключи, — рявкнула я. — Где?!

Марфа Валерьевна глянула укоризненно и осенила себя знамением, но ключи нашла и сама открыла для меня первую, самую тяжёлую дверь с капризным замком.

По коридорам гуляли сквозняки. Нелепые, слишком современные для убранства павильона лампы горели через одну; в иссиня-белом свете фанерные листы на полу казались грязными пятнами. Гулкое эхо путалось в углах.

У тигра на мозаичном пейзаже недоставало части морды. Это выглядело так, будто из-под тигриного оскала выглянуло гниющее нутро.

— А я ведь к доктору съездила, — неуверенно сказала Марфа Валерьевна, отпирая следующую дверь и пропуская меня внутрь. — Как вы сказали, Наталья Алексеевна. В город. Так мне таблеток выписали — целый список… от них то сердце колет, то в глазах мутится!

— Всё равно пейте.

— Да уж пью, они там ещё слов страшных написали и стращали, что помру.

Я кивнула. Тогда, осенью, в сердце Марфы Валерьевны лежали глубокие багровые тени. Сейчас я берегла силы и не стала смотреть.

— Тут вода есть? В несезон?

— Кое-где перекрываем…

— В княжеских ваннах?

— Не помню, Наталья Алексеевна, это слесаря надо спрашивать. Послать за ним?

Я прикрыла глаза и прислушалась к току воды. Любой служитель умеет чувствовать воду…

— А далеко слесарь?

— Сейчас-то? Не знаю.

У меня оставался, может быть, час. Время утекало сквозь пальцы песком, путалось в ветре и становилось пылью. Всего лишь час — на то, чтобы…

Всякий инквизитор ходит по краю. Ты никогда не знаешь, насколько сильный гость тебе встретится и успеешь ли ты ударить по нему первой. Но страшно обычно бывало потом, после, когда до тела запоздало добиралась дрожь; до того в крови жило понимание, что всё здесь зависит от тебя, и что ты можешь…

Я и сейчас могу. Я всё ещё могу. Даже если Орден не дарит мне больше своей силы, я всё ещё могу — просто — её — взять!

Марфа Валерьевна открыла комнату с ваннами, неуверенно прошла внутрь, зачем-то поправила брошенную швабру, потёрла носком туфли линии на полу. Я рванула бронзовые ручки кранов, трубы закашляли, зашкворчали, плюнули в пожелтевшее мраморное дно ржавчиной.

Серебро на моих запястьях нагрелось, кольца жгли пальцы. Я вцепилась сознанием в серый комок, которым стало в эфире хитросплетение местных труб, и потянула нужную мне нить.

Она шла тяжело, туго. Из носа потекло горячее, но я не потрудилась даже стереть рукавом кровь: пальцы болели так, словно я ломала их о настоящие трубы, а не обращалась к метафизическому. Горячая игла в виске, пока совсем тонкая, но ввинчивающаяся всё глубже и глубже. Воздух застрял в лёгких, в ушах звенело, а нить всё тянулась, тянулась, тянулась.

Да твою ж мать!

Я дёрнула — и она лопнула.

Бронзовый кран сорвало, он подлетел на добрый метр и звонко ударился о закрашенную фреску на стене. Под ванной заворчало чудовище, в потолок плюнуло рыже-чёрной дрянью, тошнотворный запах бросился в нос, а потом из трубы вверх ударил фонтан воды.

Она разбилась об узорчатый карниз, расплескалась, потекла по стенам. Треснула и шлёпнулась вниз штукатурка. Вода барабанила в мраморное дно ванны и с рычанием убегала в сток, лилась по стенам уродливыми тёмными потёками, собиралась в лужи на полу, мешалась с грязью и пылью, чавкала, беспокоилась.

Вода текла у меня по лицу, смешиваясь с кровью. Шуба набрякло и скатилась с плеч, свитер — вымаран, штаны — в воде по колено, коса прилипла к шее.

Игла в виске всё ещё жгла.

— …Наташенька! Наташа! Наталья Алексе-евна! А что же?.. А как же?! Я слесаря позову, позову же?! Или…

— Уезжайте из посёлка, — безразлично сказала я, прикрывая глаза. — Возьмите родню, найдите машину, уезжайте. Зоя Игнатьевна обещала трактор…

— Трактор?..

— Такая глупость — трактор…

— Наталья Алексеевна, какой трактор, вы что такое говорите, здесь же всё под мою ответственность, я в журнале расписывалась, нужно же сле…

— Уезжайте, — повторила я. — И дверь за собой закройте.

Я не услышала, что она ответила. Я отметила только то, что хлопнула дверь, и эхо от воды заполнило собой всё моё сознание.

Она была чудовищно грязная, эта вода. Застоявшаяся, неприятная, мутная, с ржавыми хлопьями, с кусками штукарки и смытой с пола сажей.

Я стянула с себя валенки. Вода мгновенно пропитала носки. В эфире линии ритуального рисунка едва заметно мерцали, и я легко нашла его центр, опустилась на колени, зачерпнула воду ладонями.

— Возвращайся…

🜛🜛🜛

— Воля превыше человеческих чувств. Превыше боли… превыше телесных привычек… превыше животных страхов… низшие люди не покидают пределов своей механической природы, потому что скованы ею, подчинены ей, но тот, кто желает искать истины…

— Жжётся…

— Не бывает учения без боли. Не бывает открытия без отчаяния, не бывает приобретения без потери. Это всего лишь ляпис, Наташа. А переход к новой форме бытия есть символическая смерть. Разрушая границы видимого плана, мы пишем завещание и ложимся в могилу, чтобы подняться из неё обновлёнными.