— В Тайнопольской области суровые северные зимы, полярная ночь стоит два месяца в году. При этом немало посёлков и небольших городов, там круглый год идёт добыча. А ещё традиционные народы, оленеводы, рыбацкие общины. Тех же беременных отправляют на большую землю перед закрытием летних дорог, даже на совсем маленьких сроках. Ещё часто детей привозят, они и учатся там же.

Нужно признать, он был хорошим рассказчиком, и слушать его было интересно. Вот уж в чём я не разбиралась совершенно, так это в севере и оленеводах: всё это было для меня совершенно чуждым.

— С мая по сентябрь Привозная больница закрывается. Тогда как раз проводят мойку, мелкий ремонт. На этот период Евгений стал уезжать в Дивноводное на сезонный заработок. Здесь он устроился в пансионат «При ключе», это во-о-он там…

Мы как раз добрались до моста, и Лыткин показал на дорожку. Пансионат у источника сейчас был на зиму.

— Сюда он приезжал три года, был на хорошем счету. Занимал место дежурного фельдшера, регулярно отсылал семье деньги. При обрушении церкви погиб раньше, чем его успели найти.

Я сотворила знак упокоения. Надеюсь, Евгений потерял сознание: много часов медленно умирать под завалами — одна из худших смертей, которые можно себе представить.

— Так что с трупом?

— С телом, — Лыткин поправил меня и тоже сотворил знак. Я кивнула: почтительность к мёртвым была угодна Учению. — Вскоре в Дивноводное прибыли Станислава Михайловна Рябова, вдова Евгения, и Мария Игоревна, его мать. Четырнадцатого мая, на третий день после обрушения, было проведено опознание.

Опознаниями заведовала полиция, проводили его в морге, записи об этом вносят в журнал. Это ещё одно свидетельство, что смерть Рябова должна была быть порядочным образом зарегистрирована.

На мосту красиво звенели колокольчики. Вокруг ручья намерзала ледяная корка: я уже знала, что в некоторые зимы источник промерзал до дна, а в некоторые — нет, и в Дивноводном бегущую воду считали верной приметой удачного будущего года.

— Семья обратилась к городу с просьбой о разрешении перевезти тело, — продолжал тем временем Лыткин. — Им обещали содействие, они получили документы, в Чурове готовились к похоронам. Было решено, что Евгений найдёт свой покой на родной земле. Но в Чурово он не вернулся.

— Тело могло пропасть при транспортировке, — задумчиво сказала я. — Перевозка — это риски. Даже если с поездом следует служитель, нельзя исключить подселение гостя, и тогда труп иногда приходится уничтожить.

— Евгения Рябова даже не погрузили в машину. — Лыткин усмехнулся. — Транспорт назначили на семнадцатое мая, но к семнадцатому мая тело исчезло. Есть объяснительная сотрудницы морга, протоколы Ордена. Всё это выдали семье, я видел документы, когда посещал Рябовых.

Я глянула на него с уважением. Если этот человек действительно ездил в Семск, чтобы пообщаться с вдовой, он серьёзно относился к своей работе.

— Можно поговорить с местными, — предложила я. — С водителями, с работниками. В посёлке наверняка болтают.

— Я занимаюсь этим, — коротко ответил он.

С учётом того, что я слышала от Марфы Валерьевны, разговоры пока продвигались не очень хорошо.

— Ладно, — я вздохнула. — Допустим, труп бесследно исчез. Может, закопан в Дивноводном, может, его давно увезли Бог знает куда. Чего вы хотите от меня?

— Марии Игоревне было видение.

— Видение, — с выражением повторила я.

В Ордене не принято слишком уж доверять видениям, особенно — видениям простых людей. Иногда Бог посылает нам откровения, но куда чаще люди принимают за откровения собственные фантазии.

— Видение, — невозмутимо повторил Лыткин. — В нём Евгений сказал матери не беспокоиться о нём, потому что его дух ушёл ввысь, а тело обрело последний приют в Дивноводном. Ещё Евгений просил передать жене и детям, что он любил их и всегда будет любить, а ещё рассказал о счёте в ДолБанке, на котором держал накопления на чёрный день. В семье никто не знал об этом счёте, но вдова обратилась в банк и действительно получила деньги. Поэтому в семье считают, что видение подлинное.

— Возможно, — я не была убеждена, что это не было игрой подсознания.

— Я беседовал с несколькими служителями, и они уверили меня, что тело может обрести вечный приют только в границах кладбища. Это верно?

— В общих чертах.

— Значит, может быть, что неизвестный похититель принёс и закопал тело на кладбище Дивноводного?

— Теоретически.

— Тогда в земле остался след лишней могилы. Вы могли бы его почувствовать?

Я была посвящённой одиннадцатого уровня. Вера Павловна едва ли смогла бы почувствовать след десятилетней давности, но я? Я, конечно, могла.

Правда, здесь была кое-какая проблема.

— Вы предлагаете мне пересчитать все тела на кладбище и сравнить их с надгробиями?

Лыткин лучился энтузиазмом:

— Так вы бы могли?

— Их две тысячи штук, — отчеканила я. — Две тысячи захоронений. Вы предлагаете мне пересчитать их все?!

Он помялся.

— Это очень затруднительно?..

— Да. Да, это очень затруднительно. Чрезвычайно. Но, знаете… я подумаю.

Глава 13. Кладбищенская романтика

— Дима, — я задумчиво повертела крошечный пряничек, которыми меня соблазнила Нонна Сергеевна, — давайте сходим на кладбище?

Он закашлялся в чай, и я аккуратно похлопала его по спине.

— Наташа, — с чувством сказал он, восстановив дыхание, — вы знаете, это самое романтичное приглашение, которое я получал от девушки.

— Неужели вы никогда не ходили на свидания на кладбище? — деланно удивилась я.

— О, вы умеете шутить!

Я нахмурилась, и Дима сразу поднял ладони и повинился, что перегнул палку. Это вышло у него одновременно по-мужски серьёзно и мягко, без холодности.

Я могла бы сказать, что на самом деле это никакое не свидание, и вообще романтичные прогулки на кладбище простительны разве что подросткам, которым бьёт в голову жажда острых ощущений и пока не хватает выученности для того, чтобы взять её под контроль своей воли. И вообще — мне просто очень не хотелось идти туда одной: пусть для служителя нет ничего тайного в могилах, это совсем не значит, что общество усопших очень уж мне нравится.

Но на самом деле, конечно, это всё-таки было немного свидание. Если уж я решила смириться с собственной распущенностью и недостатком в Диме здравого смысла, стоило бы сдвинуть эти странные отношения чуть дальше совместных ужинов.

Некстати вспомнилось, что я сама впервые поцеловалась именно на кладбище. Это глупо и недостойно инквизитора, но так всё и было: за мной уже тогда ухаживал Костя, мы были хорошими друзьями по учению, и он смотрел на меня так, как не смотрел на любую другую сестру по Ордену. Это было… приятно. Он сам был красавчик, душа компании, любимец девчонок. А смотрел — на меня.

Посвящение на четвёртую ступень — первое из серьёзных, настоящих посвящений. До того от послушника требуют только подтвердить понимание Учения: мы проходим через белую и красную комнаты, поклоняемся символам, читаем затверженные слова, говорим с наставниками о намерениях. Такое посвящение — скорее праздник, чем испытание. Недостойных просто не допускают до него.

На четвёртой ступени ты становишься служителем. Это многое значит; это многого требует. Ты отрекаешься от обычной жизни и посвящаешь себя Ордену, ты становишься новым, другим, и обретаешь новую судьбу.

Четвёртое посвящение — не о знании, а о готовности и вере. Их требуется прожить, их требуется доказать в испытании.

Символически в этот момент ты умираешь. Старая жизнь заканчивается; ты слышишь молитвы, которые говорят за тебя, и видишь знаки, которые за тебя чертят. Потом ты ложишься в гроб, крышку забивают гвоздями. Гроб раскачивается — тебя несут вниз, на двор, где хоронят служителей.

Опускают в землю. Комья бьют в крышку.

Ты слышишь эфир. И ждёшь, пока те, кому ты себя вверил, позовут тебя в новую жизнь.

Есть послушники, которые отказываются от испытания раньше, чем ложатся в гроб. Есть те, кто не выдерживает ожидания и изо всех сил звенит в колокольчик, чтобы его выпустили из-под земли. Это страшно — лежать вот так. На уровне чувств ты переживаешь свой конец.