Звука больше не было. Я поднялась чуть выше в слои эфира, но снова ничего не услышала. Зверь ушёл ещё глубже и дальше — или затаился в тишине.

Я нахмурилась. В темноте лес выглядел чёрным. Почти полная луна позволяла мне разглядеть очертания дорожки в огороде и границы участка, но нечего и думать идти сейчас в незнакомый лес.

Справа, в десятом доме, горели все окна. Шестой дом едва заметно теплился огоньком на веранде.

А совсем рядом, у забора, кто-то сидел на корточках. На земле лежал фонарь, и в его свете я видела только сапоги и руку, гладящую зайца.

Кажется, незнакомец говорил ему что-то. Я всмотрелась другим зрением, по-иному, но не нашла ничего, кроме тянущейся от моего соседа белой нити к церкви Дивноводного. Тогда я отступила назад и пошла по дорожке обратно в дом.

Рык не повторялся, холодом кусало плечи, а разговоры с зайцами — это, определённо, очень личное дело.

[1] Здесь и далее: се́дмица — седьмой день недели, по аналогии с пятницей. Не путать с седми́цей.

Глава 2. Служить наставлением

Следующим утром я проснулась от холода.

За ночь печь выгорела, даже вода в баке успела остыть, а в окна откровенно дуло. Нужно было зайти вчера вечером к Зое Игнатьевне, попросить её помочь с печью, потому что сама я с ними никогда толком не имела дела, — но после того странного рыка я долго сидела над бумагой, пытаясь зарисовать возмущения эфира. Увы, нельзя сказать, что у меня хорошо получилось.

Когда я опомнилась, было уже совсем поздно, а от печи шло тепло — и я рассудила, что до утра мне этого хватит. Ошиблась: потребовалось всё моё мужество, чтобы вылезти из-под одеяла, пропрыгать по ледяному полу до шкафа и натянуть на себя штаны, шерстяные носки и длинный вязаный свитер.

Над Дивноводным ещё даже не загорелся рассвет. Печь возвышалась в прихожей не благочестивой белостенной хозяюшкой, а огромным металлическим монстром, местами немножко ржавым. Вода в верхнем баке была ещё немного тёплая, но осталась её едва ли четверть.

Наполнять бак, кстати, надлежало ведром, а под полом кто-то едва слышно скрёбся. Зато кур здесь не было, и унитаз был старенький, но вполне привычный. В этом Дивноводное было милостиво к глупенькой горожанке.

Начертив перед лицом знак благословения, я взялась за кочергу и даже сумела с первого раза открыть дверцу печи. В тёмном нутре печки пряталось широкое и длинное пространство с решёткой, на которой возлежало что-то сизо-чёрное. В раннем детстве летом меня возили к двоюродной родне по маминой стороне, и там в доме готовили на печи — и, хотя там печь была совсем другая на вид, я худо-бедно понимала, что всё отгоревшее следовало стряхнуть вниз.

Выгрести золу и головёшки в совок было делом нехитрым, а в стороне от печи стояло сразу два ведра с дровами. Их, вероятно, следовало положить на решётку и поджечь, но эта задача вызывала у меня робость. Дед всегда колдовал над огнём сам, мне же оставалось только поднести спичку.

Зябко было даже в свитере. А ведь на дворе только ноябрь!..

Я почти набралась смелости сделать уже хоть что-нибудь, когда от дороги раздался спасительный шум.

В этот раз я всё-таки надела пальто, тем более что звук вполне отчётливо оформился в тарахтение автомобильного двигателя, а потом в лязг ворот. Забрехала, а потом сразу затихла собака. Я выскочила на крыльцо, а мой сосед, большой ценитель вдумчивых бесед с зайцами, как раз вылез из машины и пошёл запирать ворота.

Автомобиль у него был забавный, похожий на скруглённый со всех углов кирпич — ярко-красный и с большими круглыми фарами. Вот сосед заглушил двигатель и принялся натягивать поверх машины брезент. В тусклом свете фонаря красная машина превращалась в чёрный силуэт.

— Доброе утро! — крикнула я с крыльца.

Сосед дёрнулся и повернулся ко мне.

Любитель зайцев оказался довольно молод — наверняка моложе меня, я не дала бы ему тридцати. Доброе, светлое лицо улыбчивого человека. Русые волосы были коротко стрижены, а мягкая бородка была темнее, почти каштановая, в тон бровям.

— Доброе, — басовито сказал он. — Не спится?

Судя по движению, он глянул на часы. Я и так уже знала, что он там увидит: было едва ли пять утра.

Откуда этот человек приехал в такое время?

— Печь топить не умею, — честно сказала я. — Думала до утра потерпеть, но услышала машину. Могу попросить вас о помощи?

Мужчина молча потянул на себя брезент, что-то поправил и совсем скрылся за тёмным силуэтом машины. Потом хлопнула его калитка, следом — моя.

— Наталья Алексеевна, — я подала ему руку с крыльца.

Он аккуратно пожал мои пальцы:

— Дима.

— Дмитрий?..

— Дима.

Вообще-то, я давала ему возможность вспомнить собственное отчество. Но его имя — его дело.

На веранде Дима разулся. Из огромных резиновых сапог вынырнули полосатые голубые носки. От яркого света прихожей он заморгался, прищурился, потом стянул с себя стёганку, присел на корточки перед печью, цокнул языком.

Кочергой он орудовал так, как будто был по профессии кочегаром, а не кем-то там по зайцам и ночным разъездам. Вытряхнул из печи всё лишнее, заодно научив меня таким словам, как «топка», «зольник» и «колосник», бодро соорудил из дров что-то вроде избяного сруба, добавил щепы. Похлопал себя по карманам — на фланелевой рубашке их было нашито сразу три, и все на кнопках, — достал коробок спичек.

Сверкнуло.

— Видите? Пламя не тянет.

Огонёк колыхался перед открытой дверцей. Дима затушил его о совок.

— Поддувало у вас почти закрыто.

Он что-то такое дёрнул и снова зажёг спичку — теперь огонёк тянуло внутрь. Дима завёл руку глубже в топку, пламя лизнуло щепу, язычки пламени заплясали по её соседкам.

Это было красиво. Потом Дима закрыл дверцу.

— Через часик можно немного прикрыть. Не до конца только, до середины. Хорошо?

— Да. Спасибо большое… Дима. Может быть, чаю вам? У меня байховый, из города.

— Чаю? — Он широко зевнул; чудо, что не выломал челюсть. — Спасибо, Наталья Алексеевна. Но я всё-таки спать.

— Конечно… конечно. А вы откуда ночью?..

— К Надьвитальне вызвали, это ферма здесь к югу, у дочери температура поднялась. Ничего серьёзного.

У меня на лице, наверное, было написано, что я не очень-то понимаю. Дима вздохнул и сказал:

— Я здешний фельдшер. Если что — заходите.

— О. Спасибо.

— И это… как соберётесь печь топить сами, тоже позовите. И с поддувалом, знаете… вы лучше не трогайте ничего, я к вам перед службой зайду. Хорошо? А то печь — такое дело. Оно и несложное, и угореть можно. Дымоход-то здесь почистили?

— Не знаю.

— Вот и я не знаю. В общем, вы пока не трогайте. Я зайду.

И он снова зевнул, так же широко, как в прошлый раз. Потом снова пожал мне пальцы — да и ушёл.

🜛🜛🜛

Дима не обманул: действительно зашёл около десяти с четвертью. Едва ли он мог успеть как следует выспаться, но вид имел бодрый и свежий, и к тому же нарядился в зелёные вельветовые штаны, свитер домашней вязки и полупальто.

Дневной свет подчеркнул наметившиеся в уголках глаз морщинки-лапки, и я засомневалась: может, тридцать ему всё-таки есть. Так или иначе, мой новый знакомый был воцерковлен, но не посвящён, говорил басом, много смеялся и достойно наставлял меня в деле обращения с печью, а ещё слазил на крышу по каким-то загадочным надобностям и наполнил бак для нагрева воды. От крана до печи было три шага, то мне пришлось бы набирать по полведра, взбираться с ними на табуретку и надеяться, что силёнок хватит перевернуть ведро. А Дима, хотя и не выглядел особым атлетом, тягал воду с лёгкостью.

— Шланг вам нужен, — он недовольно покачал головой. — Накрутить на кран и бросить внутрь, чтобы без вёдер. Тут даже крюк есть, видите? Это шланг придержать, чтобы не вырвался и не залил тут всё.

— Я поищу, — кивнула я.

Дима вызвался помочь, и шланг мы действительно поискали. Но бывшая хозяйка была, по словам моего соседа, той ещё барахольщицей, а перед моим приездом дом как следует вычистили — и вместе с содержимым полок на веранде, ныне совершенно пустых, сгинул и шланг.