Владимир Олегович всей душой любил Дивноводное и имел с ним особую духовную связь. Он проживал здесь круглогодично, исключая многие недели, на которые он выезжал в поселение вейцев. Его интерес в полной мере разделял правнук, тоже Владимир, Семенович по отчеству; в поселке все называли его Володей, несмотря на высокое происхождение.

,,К тому времени Никитины жили здесь вшестером: старик Владимир Олегович, его правнук Володя и правнучка Ольга, а также трое ее детей, все другие заезжали летом. Оленькин супруг занимается промышленностью, много бывает в разьездах, а деткам полезен свежий воздух…,,

Формально Валентина Петровна была учительницей при этих детях. Думаю, и читатель сможет прочесть между строк, что на деле она чувствовала себя частью этой семьи.

Уход Владимира Олеговича был для домашних большим ударом. Той же осенью Ольга, не выдержав гнета опустевшего семейного гнезда, уехала из Дивноводного. В городе в домашней учительнице не было нужды, и Валентина Петровна приняла в подарок тот самый домик на Лесной, в котором мы с ней разговаривали.

Так в Дивноводном остался лишь Володя.

,,Оленька очень хорошая девочка, -- извиняющимся тоном сказала Валентина Петровна. -- Но, знаете, немножечко… впечатлительная. Она говорила, будто здесь призраки. Говорила, что во снах ей явился Владимир Олегович и велел бежать из Дивноводного и не возвращаться, пока жадные чужаки не погубили ее тоже. Она и не возвращалась, представляете!,,

,,А ее дети?,, -- спросил я.

Валентина Петровна промокнула глаза платком. Ей писали письма, но писем бывает прискорбно мало для тоскующего по родным человека.

Дабы не утомлять читателя семейной драмой, я скажу только, что вскорости особняк Никитиных был заперт; Володя занимал один только флигель. Валентина Петровна посещала его по субботам, они обсуждали литературу, недописанную книгу Владимира Олеговича и вейские сказки, к которым он при жизни испытывал большой интерес.

В самом начале осени Ч8Ч1-го года Володя Никитин погиб. Трагическое происшествие: ушел еще днем на охоту в лес при ключе, но запнулся и сломал ногу. Бедняга пролежал целую сентябрьскую ночь на стылой земле, был найден в горячке и бреду, от которых спустя несколько суток и умер. Он был непростительно молод; кто бы мог ожидать, что его здоровье так пошатнется от одной ночи в лесу!

После этого никто из Никитиных не жил в Дивноводном. На имуществу нашелся покупатель; им стал князь Белозеров, который помимо прочего к 5О-му году добился столетней аренды обширной территории к северу от Дивноводного. Белозеров обещал строиться и тянуть железнодорожную ветку.

Какое-то время я сидел на кухне, укладывая в голове вывернутый на меня ворох имен и надеясь, что запись на диктофоне окажется достаточно четкой.

,,И что же вы думаете?,, -- спросил я потом.

,,А я думаю, что Оленька была права, -- вдруг сказала Валентина Петровна. -- Здесь все погубили жадные чужаки! Они предали светлую память Владимира Олеговича, убили Володю, и Бог накажет их за это!,,

Мы немного поговорили с Валентиной Петровной о Боге, а в дорогу она отсыпала мне своих восхитительных баранок с маком. И я вышел на Лесную улицу, и слева от меня были деревянные заборы, а справа -- прозрачный кедровый лес. Густели сумерки, по серой земле скакала белка, а мои легкие наполнял пузырящийся восторг, какой бывает, когда ты вдруг находишь след и уже чувствуешь, что он не окажется ложным.

Володя Никитин, последний из Никитиных в Дивноводном, пострадал на охоте десятого сентября Ч8Ч1-го года в лесу близ источника. А знаете ли вы, кто в этом время служил дежурным фельдшером в пансионате ,,При ключе,,?

Тем же вечером я проверил свою догадку по документам, а назавтра снова посетил Афанасьевскую здравницу и провел более часа в обществе уже знакомой читателю С.Д.

Мне удалось получить весомые свидетельства того, что именно фельдшер Евгений Викторович Рябов обнаружил раненого Володю Никитина при утреннем моционе. Четырнадцатого сентября Володя Никитин умер, а пятнадцатого сентября Рябов уехал из Дивноводного в связи с окончанием сезона.

Он вернулся весной, ровно за сутки до своей гибели при обрушении церкви. Тело его бесследно пропало.

Нужно добавить, что я современный человек, и вся моя журналистская карьера последовательно убеждает меня в том, что всякому странному событию можно найти рациональное обьяснение. Я не верю в проклятия, призраков, зайцеленей, светящихся рыб, вещие сны и то, что покойники умеют мстить.

Еще я не верю в совпадения.

Глава 19. Антимонии

Каждое утро я спускалась теперь в погреб, и сила моя растекалась по выписанным на стенах узорам и барабанила по фанерному полу кристаллами ляписа. Потом я клала на пол подушку, опускалась на колени и отпускала сознание, силясь почувствовать то ли в лесу — рык, то ли в своём доме — гостя, то ли в самой себе — одержимость.

Я могла просидеть так и час, и полтора, дыша в унисон с вибрациями эфира и повторяя одно за другим служительские упражнения. Увы: ни одно из них так и не приблизило меня к пониманию.

Никакой воды не было, как не было рыб, как не было чешуи на моём столе, как не было противоестественного сияния. Были только соленья, все из которых стали кислее из-за постоянного воздействия моей силой.

Но я не сумасшедшая ведь, верно? Я видела то, что видела; и даже если представить, будто всё это мне показалось, чешую видел и Дима тоже! Значит, она была на самом деле? И потом исчезла — но куда?

Я даже всерьёз рассматривала параноидальную идею, будто у меня в подполе завёлся неведомый недоброжелатель, большой любитель жутковатых розыгрышей. Пустил воду в погреб, подсветил фонариком, потом откачал. Рассыпал чешую по моим записям, а потом бережно смёл её кистью в кулёк и вынес вон, не оставив ни единого следа в белом снегу.

Но это ерунда ведь, верно?

Я могла бы ещё заподозрить, будто всё это — шаманских рук дело. В посёлке, однако, многие знали об его отъездах и повторяли безо всякого сомнения: Уэмо уходит, когда ложится достаточно плотный снег, и возвращается, когда ему вздумается.

Когда ко мне явилась рыба, Уэмо уже не было в Дивноводном.

В конечном итоге я составила сухое письмо, в котором формально перечислила наблюдаемые мной мистические события. В этот раз мне даже не удалось сопроводить их записью астральных узоров, так что я предполагала, что послание отправится прямиком в архив, в отсек для неподтверждённых свидетельств.

Сила служителя — в силе его духа. Нельзя подняться по ступеням сколько-нибудь высоко, не научившись усмирять свои сомнения и тревоги. Так и я продолжала спускаться в погреб для упражнений, но в остальном старалась оградить себя от бесплодных размышлений о природе сияющей рыбы и о том, не следует ли мне искать душевного исцеления.

К моей большой удаче, в посёлке было достаточно занятий, которые могли занять мою голову.

Дивноводное усыпало снегом, лёгким, серебряным — на опавшие хлопья первых дней легла мелкая хрусткая крупка. На площадь перед церковью вынесли широкие фанерные ящики с лампочками: в них мигающий свет плясал по слоям фигурно вырезанного картона, иллюстрируя сцены из Уроков. Часть ящиков явно вышла из мастерских Ордена, я узнавала и клейма, и то, как у нас принято было вырезать контуры деревьев и гор — служители собирали их из черт, неразличимых для необученного человека. Но были здесь и самодельные картины, выполненные прихожанами. Особенно удалась история о Григории Щедром: к его рукам неизвестный творец привесил на нитках настоящие монетки.

Ещё давали представления. В один из четвергов исполняли гимны; местный хор пел не очень слаженно, но душевно, а у Веры Павловны вдруг обнаружилось умение брать чистые высокие ноты. Борис Евгеньевич Зыков грозился добыть в лесу что-нибудь эдакое на праздничный стол, но его изо всех сил отговаривали: пусть даже ты видный охотник и в прошлом местный егерь, а всё-таки не шаман, и соваться зимой в глубину леса зазря не стоит.