— А он разве плохо вам помог? — хитро прищурилась княжна.

— Хорошо помог. Но шаманы — не врачи.

— Скажете тоже, — она махнула на меня рукой. — Вы, наверное, просто не знали хороших шаманов, потому для вас это всё внове. Так как вы? Что вы видели? Я даже клюкву не ем от нетерпения! Вы уж простите мне праздное любопытство, не томите старуху!

— Что я?.. Хм. Елизавета Александровна, мне всё-таки очень интересно про шамана. Расскажите, пожалуйста.

Зоя Игнатьевна испугалась до белизны, когда я заговорила с ней о шаманах. Дима пожимал плечами и не мог сказать ничего определённого. Вера Павловна говорила, что Уэмо не входит в число прихожан, а потому и знать о нём нечего. Татьяна, хозяйка магазина, отводила взгляд и бормотала что-то себе под нос. А ведь этот человек лил кровь слепой курицы, умел позвать из высоких слоёв и был неощутим в эфире.

В отличие от других жителей Дивноводного, Елизавета Александровна не считала тему шаманства запретной. Она недовольно поджала губы, но только потому, что я не удовлетворила её «любопытства»; про шамана княжна рассказывала легко и охотно. Может быть, дело было в том, что её предки были когда-то покровителями и настоятелями — а может, она искренне не видела в иноверцах ничего порочного.

— Шаманы говорят с духами, — Елизавета Александровна задумчиво постучала серебрянной ложечкой по блюдцу. — Вокруг нас тысячи духов! В каждом человеке дух, в каждом дереве дух, в каждом звере, в каждом кирпиче. Духи прекрасны и сильны. Все они говорят и выбирают человека, который умеет их слушать. А духи любят поговорить. Болтают и болтают! Обо всякой ерунде. Все чего-то для себя просят, то бус, то колокольчиков…

Наверное, скепсис был написан у меня на лице, потому что Елизавета Александровна рассмеялась и снова шутливо погрозила мне пальцем:

— Звучит не очень-то, я знаю! Но вы-то, Наташенька, спорить не будете. Кое в чём шаманы могут побольше вас, служителей!

— В чём это?

— Я велела не благодарить, но и дуру из меня не делайте! Я всё ещё рассчитываю на ваш рассказ! Вы же потому и пришли, что нам, воскрешённым, есть о чём поболтать?

🜛🜛🜛

— Воскрешённым?..

— Ну, или возвращённым. Инохэ, так говорят вейцы? Про тех, кого шаман забрал у духов. У нас хороший шаман, могущественный. Духи его слушаются. Сам Сай-я-линь говорит его голосом.

Она не шутила, кажется. Она глядела на меня с детским любопытством, странно сочетающимся с княжеским обликом.

— Это не следует называть воскрешением, — сухо сказала я. Внутри что-то мелко дрожало. — Слово «воскрешение» применяется к мёртвым, и приглашение гостя в тело погибшего Учение относит к тягчайшим из грехов.

— Но никто ведь не говорит о гостях! Катерина! Налей-ка нам ещё чаю и погуляй где-нибудь. Мы будем спорить о философии, ты такого не любишь!

— Как скажете, Елизавета Александровна.

— Пирог ещё мне Наташенька подарила.

— Подать?

— Неси!

Катерина Тихоновна казалась на своей службе невидимкой. Даже я, непривычная к прислуге, легко могла забыть, что она стоит за дверью и готова мгновенно откликнуться на зов своей хозяйки. На мой вкус, в этом было что-то категорически противоестественное — но именно это бабушка особенно ценила в официантах.

Звякнули приборы, зазвенел фарфор. В центр стола встало серебряное блюдо на ножке, украшенное тиснением с рыбами и цветами. На блюде лежал мой пирог, разрезанный на восемь частей — все они были такие ровные, будто Катерина на кухне держала циркуль и угольник. А пока я невидящим взглядом разглядывала узоры на изящной лопаточке для пирога, Катерина испарилась привидением.

— Вы, я так полагаю, подумали о дурном, — Елизавета Александровна отточенными движениями разложила пирог по блюдцам. Она удивительным образом сочетала аристократические манеры с властностью, граничащей с хамством. — О воскрешении мёртвых. Но это, как вы понимаете, не может быть нашим с вами случаем.

— Разумеется.

— Шаманы не воскрешают мёртвых. Самое большее они могут позвать дух на время, чтобы он мог ответить на самые важные вопросы. Но мы с вами умерли совсем недавно, тело было относительно цело и не успело остыть…

— Это не называется смертью.

— Разве? Спросите Диму.

— Спрошу.

— Спросите, — Елизавета Александровна изящно подёрнула плечами, а потом мне подмигнула. — Но, Наташенька! Вы разве не чувствуете, что я права?

Мне нечего было ей ответить. Я чувствовала себя вне всяких сомнений живой; во мне не жило гостя, мой разум не помутился, и даже эфир открывался мне как прежде. Не далее чем утром я проделала привычные упражнения и нащупала свои новые границы. Они меня умеренно разочаровали.

Ещё я смутно помнила, как я растворялась. И тогда, мне кажется, я почти увидела Бога — и подошла к нему гораздо ближе, чем позволяется живым.

— Мне тоже было трудно понять, — покровительственно сказала княжна и отломила вилкой кусочек пирога.

На мой взгляд, этот пирог следовало есть руками.

— Но вы поймёте. Со временем.

— Что случилось с вами?

— Я очень болела, — охотно сказала княжна. — Это чрезвычайно утомительно — болеть! А я ведь даже не была старухой! Во мне всё было сломано, дух отрывался от тела, в городе меня измучили процедурами…

Она перемешала чай изящным движением, ни разу не коснувшись ложечкой кружки. Жемчужные бусы красиво переливались в тёплом свете бра.

— И вы уехали в Дивноводное?

— Хорошее место, чтобы умереть! — княжна встряхнулась. — Но воды здесь дивные, Наташенька. Они починили моё тело. Но я всё равно болела, да…

«Плохо болела, — говорил, качая головой, тот мужик, что принёс мне кошку и рассуждал об умениях шамана. — Димка вон сказал, надо в город везти, но по такому морозу не ручается, что живой довезёт…»

— Это прошлой зимой было. Ко мне даже пригласили Веру, исповедать. Я сказала ей, что всё это очень обидно. Обидно, Наташенька, знаете? Я же даже живую клюкву едва успела попробовать! И вот Вера посоветовала мне поговорить с Уэмо. О живой клюкве, о дивной воде, о кедровом духе. И я, знаете ли, передала ему приглашение.

Уэмо не был дружелюбным человеком. Даже для княжны у него не было припасено лишнего почтения. Шаман был груб и невоспитан, зашёл в комнаты в сапогах, притащил свой пыльнющий ковёр. Устроил безобразный допрос: кто были твои предки, кому они молились, не преступали ли Учение, не звались ли воронами. Назначил плату — всякое ружьё семьи, что стреляло в Дивноводном.

Елизавета Александровна обещала.

— Он держал меня за руку, когда я испустила дух. А потом позвал обратно, чтобы дух прикрепился к телу, как надо. Потому что шаманов слушаются свободные духи!

— Это не называется воскрешением.

— А, — она махнула на меня рукой, — как скажете. Термины вы лучше знаете.

Я коротко кивнула. «Термины» — и законы Тайного знания, — я знала лучше княжны, которая считала, что её воскресил шаман.

— Я не для того пригласила тебя, Наташенька!

— А для чего же?

— Так ведь говорить о смыслах!

Я не нашла, что ей ответить, и вместо этого разломила вилкой пирог.

— Что ты видела? — жадно спросила Елизавета Александровна. — Ты видела Его? Ты видела свет? Что Он сказал тебе?

Тогда, плавая в пустоте и свете, я что-то слышала. Но что бы это ни было, я никак не могла поймать его за хвост.

— Иногда сны — это просто сны, Елизавета Александровна, — спокойно сказала я. — В горячечном бреду мало откровения.

— Но ты что-то видела. Ты не могла не видеть!

— А вы?

— О, я видела Его, — она расплылась в широкой улыбке и театрально всплеснула руками. — И он мне рычал!

Глава 17. Чувства лгут

— Это правда?

— Что именно?

— Что я умерла.

Дима нахмурился, потом вытаращил глаза, а потом заржал.

— Ну коне-ечно, — брякнул он, рассмеявшись, — а я Марина Влюблённая!