Я никогда раньше не бывала приглашена в княжеские дома. В Вежске жили представители двух или трёх фамилий, но в связях с одержимыми они замечены не были и гостей в своих квартирах не разводили, так что все эти дворянские порядки с назначением визитов были мне знакомы только по книгам и кинофильмам.

На дворе давно не сорок пятый век, когда между самым распоследним из княжичей и обычным дворянином пролегала пропасть, а между самым распоследним из дворян и простолюдином — пропасть ещё большая; теперь многие границы стёрлись, а сегодняшние магистры и сегодняшние князья — совершенно разные люди. Когда-то главы княжеских семей считались наместниками Бога, хранителями Порядка и Плана, стояли над служителями и произносили самые весомые слова обрядов.

Абсолютизм давно отцвёл и ушёл в прошлое, как и года, когда Светоносные Вороны боролись с нечистой силой, дурно выбирая методы. В наше время князья почти никогда не получают духовного образования — в моде больше экономическое, — а древняя фамилия даёт мало привилегий: разве что право на красивое титулование и то, что некоторые заведения по-прежнему желают видеть князей в числе дежурных перерезателей парадных ленточек.

Некоторые из семей всё ещё сохраняли накопленные поколениями капиталы. Таких было немного, и Белозёровы входили в это число.

Их род восходил к святителю Алексею Помнящему с Берега Белого озера. Урок о нём входил в Большой Лекционарий; если я помнила верно, святитель Алексей прославился тем, что каждый день особым образом зачитывал имена всех, лежащих на местном кладбище, и тем на многие лета избавил городок от гостей. Позже открытия Алексея стали частью общего похоронного ритуала, а сам он в преклонных годах стал духовным хранителем города. На этом месте его сменил ученик, ученик того ученика был возведён в покровители, а его сын стал первым князем Белозёровым.

Елизавета Александровна, разумеется, ни к ритуалу, ни к духовной работе в целом не имела никакого отношения. Она с юного возраста болела и теперь жила в Дивноводном круглогодично, потому что чудесные местные источники были полезны её здоровью. Правда, к посещению своих родных покойников она относилась серьёзно, и именно это в конечном итоге спасло мне жизнь.

Ради встречи с ней я испекла бабушкин пирог с яблоками под сметанным кремом и надела своё лучшее зимнее платье: строгое тёмно-синее, оно было украшено широким воротником, усыпанным вышитым узором с бисером. Узор я составляла сама, а вот вышивала его, стыдно признать, работница ателье.

Парадный вид платья подчёркивала неестественно ровная спина — у меня давно ничего не болело, но Дима упрямо накладывал тугую повязку на рёбра, — а портили валенки. Снег лёг одной ночью и надолго, теперь сугробы только росли и росли, серебрясь на солнечном свету. Улицу укатал Андрей Андреевич, гордо властвующий над трактором, а дорожку от моего крыльца до калитки каждое утро чистил Дима.

За это он бессовестно требовал чаю и поцелуев. Я считала обмен честным и расплачивалась не без удовольствия.

Тем не менее, без валенок, пухового платка и колючих подштанников из верблюжьей шерсти я сама себя не пустила бы ни в какие гости, так что красивому платью пришлось остаться в меньшинстве; разглядывая горящие полукруглые окна и царствующую за ними зелень, я уныло размышляла, не сварюсь ли во всех своих поддёвках.

— Наталья Алексеевна, — чопорная женщина даже приветственно кивнула с тем особым выражением, которое бывает у киношных дворецких, которые вроде как и слуги, но при том считают себя благороднее любого гостя, — Елизавета Александровна рада вашему визиту. Пройдёмте, пожалуйста, в гардеробную.

О да, здесь была устроена гардеробная, вход в неё располагался сразу у двери. Это было небольшое помещение с цветочными обоями, в котором нашлось место изящному креслу на винте, паре пуфов, открытому шкафу, раковине и трюмо. К услугам гостьи здесь были полотенца, какая-то косметическая ерунда, остроносые домашние туфли и капроновые носочки в бумажных конвертах.

В общем, верблюд верблюдом, а в коридор я выплыла, имея вид вполне светский — только поправила рукава так, чтобы они не закрывали серебро браслетов.

— Как вам у нас нравится? — спросила Катерина Тихоновна, с очевидной гордостью оглядывая резные деревянные панели и лампы в изящных плафонах.

Я пожала плечами.

— Учение почитает душевную красоту прежде внешней.

Она скосила на меня взгляд, но кивнула:

— Разумеется.

🜛🜛🜛

В гостиной царствовал бархат.

Глубокий малиновый диван, слишком широкий для одного и слишком узкий для двоих, такое же яркое кресло, пуф, стулья в подушках с кистями — такими пухлыми, что для человека на стуле не оставалось места. На стенах — бра в бархатных абажурах с бахромой, почти не дающие света. Многоярусная хрустальная люстра, обои со сложным старомодным узором, высокий шкаф-буфет, в котором выставлены фарфоры. На стенах — великое множество крошечных картин, каждая размером с ладонь, но все в широких пышных рамах. Ковры, статуэтки, оба окна заставлены и завешены цветами. Тяжёлые портьеры в три ряда. Печь в розово-красных изразцах. Гирлянды с лампочками…

Всё здесь было немного чересчур, но при этом я не назвала бы интерьер особенно дорогим. Верхняя скатерть на столе явно была домашней вязки, а у двери стояла простецкая корзина для бумаг, примерно такая же, как была когда-то в нашей с Костей квартире.

Радушная хозяйка умела держать голову с той особой статью, с которой почти неприлично ездить в трамваях. На ней было длинное и вполне элегантное платье с заниженной талией, очевидно устаревшее примерно на тридцать лет, и высокая причёска со шпильками.

Елизавета Александровна жирно подводила глаза чёрным, но это удивительным образом совсем её не портило — возможно, потому, что всё внимание перетягивала на себя светлая улыбка.

Мы расцеловались, она поохала над пирогом и велела Катерине немедленно принести блюдо, а потом по большому секрету пообещала мне в качестве ответного подарка баночку варенья из кедровых шишек.

— Нет-нет, Наташенька, не говорите ерунды! Не такая это и трудность для старухи! Я ждала вас неделю и сгораю от любопытства!

— Вы преувеличиваете, — вежливо сказала я. — Ваш возраст никак нельзя назвать старческим. Вы прекрасно выглядите.

Княжна засмеялась и замахала на меня руками.

— Катерина! Катерина, принеси ещё клюквы в сахаре! Вы любите клюкву в сахаре, Наташа?

— Не очень-то.

— Вы просто не пробовали нашей клюквы! Дикая, живая клюква, для меня каждый год собирают. Мне без неё и жизнь уже не в радость. Катерина! Где там клюква? Она не верит мне на слово!

— Прошу вас, княжна.

— Пробуйте, — велела Елизавета Александровна. — Не принимаю никаких возражений! Вы сами будете мне благодарны.

Я подцепила одну ягодку. Была она — как и полагается клюкве, дикая она там или сортовая, — кислющая.

— А благодарить меня не смейте, — продолжала Елизавета Александровна. — Даже не говорите ничего, или, Богом клянусь, я на вас разгневаюсь. Не полагается благодарить. Это неуместно. Лучше рассказывайте, рассказывайте. Как вы себя чувствуете?

— Хорошо, спасибо.

— Вы опять, — она погрозила мне пальцем и весело рассмеялась. — Не болейте, Наташенька.

Я обещала стараться. Катерина принесла крошечный фарфоровый заварник, разлила по чашкам чай и щедро разбавила его кипятком из массивного металлического термоса. Елизавета Александровна немедленно положила в чай клюкву, а потом пустилась в пространный рассказ о том, с кем и когда пила похожий чай.

— На самом деле, я хотела спросить, — вставила я, обнаружив её рассказе подходящую паузу. — Это ведь вы придумали привезти меня к шаману?

— Ну, конечно! Я вас как увидела, так сразу к соседям, а там и Андрея Андреевича вызвали, и Уэмо поставили в известность. В таких вещах нет места промедлению.

— Но почему к шаману?