— Умерла? — строго спросила я.

После покойницы пустой дом надлежало почистить, и я не была уверена, что местная служительница хорошо с этим справилась.

— Что вы такое говорите! К сыну уехала, в город. Осенью они приезжали, забрали остаток вещей. Дом под продажу, но то, сами понимаете, не раньше весны… пока он у нас на доверительном управлении.

Я кивнула. Осиротевший дом — это куда лучше, чем мертвячий.

Да и сам дом был хорош, упрекнуть Дивноводное в дурном гостеприимстве не смог бы даже Пашка. Да, дорожку мне перебежала мышь — но была она совсем мелкая, и к тому же не крыса. Забор был крепкий, на дорожке — следы недавней прополки. Под раскидистой яблонью приютилась садовая скамья, безо всяких изысков, но крепкая. Кусты боярышника щебетали голосами непуганых птиц.

Вход был сбоку, перед крыльцом настелили новые доски. Дом начинался с холодной веранды, забранной мелкими квадратными стёклами. Сюда чья-то рука повесила весёлые занавески, вряд ли новые, но довольно приличные; перед дверью постелили коврик, а рядом поставили огромные резиновые сапоги.

Дальше была прихожая с умывальником и слегка покосившимся шкафом и пара дверей к удобствам — я оценила натёртые полы и стянула туфли. В доме властвовала странного вида железная печь с огромным баком для воды над ней, а в спаленке помимо кровати поместились книжные полки, письменный стол и ещё один шифоньер, брат-близнец шкафа из прихожей. На стенах — симпатичные голубоватые обои, большое зеркало. На крашеных досках пола лежал тканый ковёр, из стёганого одеяла на кровати задорно торчала подушка. Занавески на окне приветственно колыхались бахромой.

Встречающая торжественно щёлкнула выключателем, и зажглось сразу всё одновременно: и люстра на два рожка, и настольная лампа, и торшер.

— Здесь погреб, — она отставила в сторону стул и показала мне на кольцо в полу. — Мы уж собрали для вас разного, морковочки, свёколки, картошки пару мешков, грибочков солёных и мочёных… огород тут у Наташи есть, за домом, но в этом году там и не сажали ничего. Но вам если что нужно из такого, хозяйственного, вы мне говорите, всё найдём! Все всех поддерживают. У нас здесь так принято.

— Спасибо, — я кивнула. — А зовут вас?..

Женщина хлопнула себя по лбу:

— Вот ведь! Зоя, Зоя Игнатьевна. Я вхожу в совет посёлка, а живу в пятом доме, это как раз напротив. Вы как что — заглядывайте!

— Спасибо, — повторила я. И напомнила: — Мне бы ключи.

Зоя Игнатьевна принялась торопливо ощупывать карманы:

— Да-да. Конечно. Держите.

🜛🜛🜛

Из комнаты Зоя Игнатьевна отступала спиной вперёд, а в окно веранды я хорошо видела, как она напустилась на водителя. Слов было не слышно, но я могла примерно догадаться об их сути по накалу страстей: наверняка было сказано что-то об уважении к Ордену, силе Тайного Знания и о том, что недовольная экзорцистка вроде меня может напустить на глупого человека болезнь или проклятие спущенного колеса.

Моему доброму имени наверняка не помогло то, что в дороге я спрашивала Андрея Андреевича о местном кладбище. Правда, ничего интересного я не узнала: кладбище и кладбище, Бог его знает, сколько там покоится народу.

Наверное, мне следовало наведаться туда сегодня же. Но в посёлке есть церковь, а при церкви — я наводила справки, — служительница, посвящённая четвёртой ступени. Не стоит ожидать, что на кладбище что-то окажется не в порядке, или уж по крайней мере — что мне удастся обнаружить это сразу.

А вот поговорить со служительницей мне, конечно, стоило. Познакомиться, посмотреть алтарь, предложить свою помощь (вежливо, но без лишнего энтузиазма). Но на дворе всё-таки суббота, а значит — завтра се́дмица[1] и еженедельная служба. Во-первых, не следует сегодня мешаться в церкви. Во-вторых, не далее чем завтра мы в любом случае встретимся.

Наконец, я могла бы посетить школу. Именно ради школы меня и пригласили в Дивноводное: четвёртая ступень посвящения не позволяла местной служительнице выбрать стезю знания, и вот уже третий год в Дивноводном подростки не изучали науки Ордена. Едва ли кто-нибудь из них очень об этом печалился, но закон требовал иного; в школе мне будут рады чрезвычайно, и все эти занавески, картошка и загодя затопленная печь были тому подтверждением.

Но работает ли местная школа по субботам? В моих сопроводительных бумагах об этом ничего не было сказано.

Потому вместо ожидающих моего внимания чрезвычайно полезных и достойных дел я предалась манкому зову сиюминутной выгоды, а именно — отыскала в прихожей таз, мыло и пару изорванных простыней, явно заготовленных на ветошь, и принялась намывать шкафы, а затем и раскладывать вещи. Особенное внимание досталось обёрнутым в газеты книгам: каждую следовало раздеть, обтряхнуть, погладить по корешку, и каждой выбрать на полке место, в котором она станет хорошо себя чувствовать.

Темнело в Дивноводном медленно. Сперва я увидела сквозь два окна, как в доме через дорогу зажёгся фонарь — его жёлтый свет ещё не казался ярким. Потом сгустились молочные сумерки, а на мою освящённую таинствами кровь покусился запозднившийся местный комар. И лишь пятнадцать или двадцать минут спустя небо потемнело настолько, что садик перед домом стал прибежищем теней.

Тогда я накрыла книги платком с вышивкой и ушла на кухню.

Зоя Игнатьевна хорошо постаралась: здесь были и посуда, и кое-какой запас круп, и прихватки, и даже фарфоровая статуэтка тигра. У тигра был длинный хвост — длиннее него самого — и обведённые золотистой краской полоски, а вот морда подкачала. Из распахнутой пасти смешно вываливался язык, глаза казались испуганными, а внутри тигр был пустотелым, и в его глотку при желании можно было запихнуть палец.

На самом деле в тигра надлежало вставить палочку с благовониями. Пепел осыпался бы на поднос, а дым поднимался в потолок. В моей Ложе уже много лет никто не пользовался палочками: пахучий порошок выкладывали в шкатулке тонкими линиями так, чтобы они образовывали фигуры. Для этого не нужны никакие тигры.

Я хмыкнула, что Маруся была почти права: кое-какие тигры в Дивноводном всё-таки были. Ручные, карманные тигры. Таких не стоит бояться, оставшись в темноте.

Я покрутила краны: из левого текла ледяная вода из водопровода, а из правого — почти горячая, нагретая в баке над печью. Набрала полчайника, огляделась в поисках плиты, сама себе усмехнулась. Плиты здесь не было. Готовить предлагалось здесь же, на печи; в её середине виднелись металлические кольца. Наверное, их можно было вынуть, чтобы поставить чайник над огнём, но я не смогла сообразить, как это сделать.

Впрочем, вода вскипела и так. Я уронила в чашку несколько кристаллов ляписа, перемешала, попробовала. Обычным людям не стоит не то что пить — даже касаться без нужды кислого серебра, а мне напиток лишь немного щипал язык.

Сверху я щедро вложила полную ложку застоявшегося мёда — я не удивилась бы, если он остался здесь от прошлой хозяйки. Так и пила, понемногу погружаясь в себя и проникая сознанием в высокие слои.

Я не стала магистром и не сумела постичь Божественный План; мне было достаточно находить его следы. Я видела, как россыпь белых нитей тянется от домов к одному и тому же центру — это достойные жители Дивноводного, прихожане своей церкви. Я чувствовала, как медленно и мерно колеблется эфир — всё равно что дышит. Пальцы кололо отголосками обрядов: с такого расстояния не разобрать подробностей, но я сказала бы, что службы здесь проводятся исправно.

Потом я услышала рёв.

Я распахнула глаза. Нащупала в кармане юбки колбу с ляписом, обвела пальцами пробку. Рёв повторился. Теперь, опустившись на нижние слои, я слышала его иначе — как едва различимый отзвук звериного рыка.

На веранду я вышла, не надев пальто и даже не накинув шали — только и успела, что сунуть ноги в туфли. Сбежала по ступеням, завернула за дом, добралась до гибнущего огорода, по которому к моему приезду кто-то прошёлся косой и решил, будто так и будет красиво. Лес подходил к дальней стороне совсем близко. Он начинался сразу за низкой оградой в одно бревно и стеной покосившегося сарая.