— Да вот только он один и живёт. А так… в лесу, может быть. Мы туда не ходим.
Я кивнула. Если народ жил старым укладом и молился духам, на нашей огромной земле с ними будут знакомы разве что этнографы и лесоведы, но никак не простые жители Дивноводного. Но вейцы, кажется, продавали пушнину? Впрочем, я могла что-то перепутать.
— Что он умеет?
Тут кошка заворчала на хозяина и спрыгнула с рук. Мы все дружно уставились на неё, а кошка потянулась и выгнула спину — у неё это выходило очень величественно. Потом она с деловым видом подняла хвост столбиком, подошла к дому, понюхала ступени, скривила острую мордочку и нырнула куда-то под крыльцо.
На лице Михаила была написана почти отцовская гордость за свою любимицу. Для лежанки он выбрал место на веранде, миску поставил на подоконник и щедро налил в него сметаны через край, а банку сунул мне в руки.
— Арсенька у нас очень умная! Командировочная, — он хохотнул, явно довольный собственной шуткой. — Чуть где беда, мы Арсеньку приносим, а через месяцок или два забираем. Она всю улицу обойдёт! Ни мышей, ни крыс не останется! Вы не переживайте.
— Спасибо. Так она шаманская, вы сказали?
— А то ж! Уэмо её сам из всего помёта выбрал! Была сопля-соплёй, хилая, голая, я уж думал — в ведро первую и кинуть. А Уэмо сразу её взял. Сказал, будет толк.
Бледная Зоя Игнатьевна тихонько пятилась к калитке. Она явно не хотела бы, чтобы я хоть что-нибудь знала об Уэмо и о том, что местные жители слушаются шамана в деле утопления кошек. К сожалению для неё, я немало служила очищением, и инквизиторские привычки — и образ бойцовой собаки — из меня выветриться ещё не успели.
— И что же ещё умеет ваш шаман?
— Да ну что вы, Натальюшка Алексеевна… какой же он наш… всё пустые деревенские сплетни…
— Всякое умеет, — перебил её кошачий владелец.
Он был по-мужицки дельный, у такого каждое слово — всё равно что штамп. Вот и теперь он принялся загибать пальцы:
— Погоду предсказывает по движениям птиц и ряби на воде. Духи ему говорят, когда заморозки ударят, и когда пойдёт паводок. А один раз он пришёл к Андрею Андреевичу. Помнишь, Зойка, а? Пришёл и сказал громоотвод поставить. Тот побухтел, но поставил. А на второй день после этого ему в дом молнией шандарахнуло!
Я задумчиво кивнула. Положим, предсказывать погоду — не такой уж талант; есть наука такая, метеорология, есть приметы и ноющие к дождю колени, а посвящённых уже на второй ступени учат читать возмущения эфира. Но предсказать место попадания молнии я бы, пожалуй, не взялась. Впрочем, если знать, что будет гроза, ничего не стоит посоветовать кому попало поставить громоотвод. А там — ну куда-нибудь да шандарахнет.
— Со зверьём умеет, — продолжал мужчина. — Лосям соль носит, птицы его любят, всегда может сказать, где рыбу хорошо ловить. Ему цыплят показывают, котят вон. Хорош в этом всём.
— Лечит?
— Ну, как лечит… скорее сказать может, кто издохнет, а кто поправится. Один раз велел санслужбу вызвать, так они тут всё хлоркой усыпали, сказал — так было надо. А лечить — не лечит. Говорит, больно дорого. Только вот с княжной нашей…
Зоя Игнатьевна ткнула его кулаком в бок. Мужчина поморщился, потёр ладонью, посмотрел на меня с сомнением.
— С княжной?
— С княжной, — вздохнул он. — Елизавета Александровна Белозёрова болела той зимой. Плохо болела, Димка вон сказал, надо в город везти, но по такому морозу не ручается, что живой довезёт. И вот она тогда Уэмо позвала. Посулила ему не знаю что, он всех выгнал, про предков её три раза переспросил. А назавтра она уже пошла на поправку.
— Да это совпадение может, — жалобно сказала Зоя Игнатьевна.
Она всё косилась на мои инквизиторские браслеты, и на дне глаз плескалась паника.
— Здоровья Елизавете Александровне, — сказала я спокойно. — Хорошо, что она поправилась. Помочь болящему — это благое дело.
И не стала добавлять, что дело это благое — если, конечно, для того помощник не стал отрицать Бога.
Потом я ещё раз поблагодарила за кошку, похвалила коврижку Зои Игнатьевны и уточнила, простоит ли сметана на улице в нынешнюю погоду или закиснет. Расстались мы все вполне довольные друг другом.
Перед сном я долго читала, вслушиваясь в неясный шелест под полом. Кажется, это кошка вовсю отрабатывала свою сметану. Остаток коврижки я заперла в свою шкатулку для украшений, хотя то было место для серебра, а не для выпечки.
А ночью я проснулась от рыка. Тяжёлого, рокочущего, могучего. Эфир дрожал, и я долго смотрела на люстру и никак не могла понять, почему она не качается.
Рык пришёл издалека. Что бы это ни было, оно было во многих километрах от Дивноводного.
Глава 4. Покойся с миром
Дима пришёл с самого утра в понедельник, хотя я вовсе его не приглашала. После службы мы расстались скомканно, и вечером я нет-нет да поглядывала в окно на соседский дом — но дела, похоже, крепко схватили единственного в округе фельдшера и не желали отпускать. С печью я худо-бедно справилась сама, и дом даже не вымерз за ночь.
А утром, почти ровно в восемь, Дима постучал в мою калитку, открыл её без спросу и загромыхал во дворе какими-то железяками. Я только успела поставить чай и лениво листала книгу, пока он заваривался.
Книгу пришлось отложить — я оставила её на столе раскрытой, корешком вверх, чтобы не потерять страницу. Накинула на плечи платок, сунула ноги в сапоги. Ночью подмораживало, но теперь окна уже залило краснотой рассвета; небо было чистое, и я надеялась, что сегодня осень ещё будет приветливой.
Первым, что я увидела на веранде, был не Дима и даже не кошка. Это были мыши. Их было никак не меньше дюжины, от довольно мелких до весьма упитанных. Похоже, кошка их действительно давила или что-то в этом роде: следов крови не было, но все мыши были безоговорочно мертвы.
Отчёт о проделанной работе мышеловка Арсу аккуратно сложила на коврике перед дверью. Вышел почти что ритуальный круг для каких-нибудь культистов — трупики лежали ровным кружком, будто собирались водить хоровод. Кошка, очевидно, развлекалась всю ночь: мыши были разной степени окоченения.
Миска на узком подоконнике веранды была вылизана дочиста.
Над мышами я благочестиво исполнила жесты мира и упокоения. Смерть мышей не была различима в эфире — или, может быть, это я была слепа в силу своей привычки смотреть исключительно на людей. Так или иначе, убиенные по моей просьбе существа заслуживали по крайней мере достойного прощания, и я поклонилась им, выдержала недлинную паузу и только затем вышла на крыльцо.
Дима бродил по моему двору, принюхиваясь и заглядывая то под лестницу, то за угол, то за бочку.
— О! Наталья Алексеевна! Доброе утро. Помешал вам?
Я сцедила зевок в кулак. Ноябрьский холод был всё-таки кусачий, и я закуталась в платок плотнее, потянула его выше. Коса смешно задралась к уху — пришлось отфыркиваться от лезущих в лицо волос; они пушистые, мягкие, легко электризуются, так что какое-то время я потратила на борьбу с собственной косой. Дима так и стоял посреди двора с какими-то инструментами, смиренно ждал окончания этой войны.
— Доброе утро, — наконец сказала я, пригладив капризную косу. — А что вы делаете?
— Притащил вам тут всякое… Ящик куда поставить?
— Какой ещё ящик?
— Для продуктов. Вместо холодильника. Холодильника-то у вас нет?
Он подтолкнул ногой металлический куб. Тот был чуть выше колена, с какими-то хитрыми ручками, а через кольца в боках была пропущена цепь.
Я никогда не имела дела с такими штуками: дома у нас был только небольшой ларь, устроенный прямо в форточке. По зиме туда складывали вареники.
— Не знаю, — растерялась я. — А куда лучше?
— На веранду тепло от дома выходит. Вот, думаю, где-нибудь здесь?
Я не возражала. Ящик Дима приладил к крыльцу, чуть в стороне от дорожки: и биться об него на пути не будешь, и бежать от двери недалеко. Ещё Дима показал мне, как отпереть его и запереть — чтобы не залезли мыши или зверьё из леса. Рычаги были тугие, и я пока плохо представляла, как буду справляться с ними по морозу; зато рукоятка была заботливо сделана деревянной, чтобы не жгла руки.
