— К родне.

— К вейцам?

Она кивнула.

— В вейский посёлок?

— В цимь, — поправила она. — Это… ну, наверное, примерно посёлок.

Я запомнила для себя, что про вейцев всё-таки нужно узнать подробнее. Дима упоминал, что сюда возили студентов — если так, то должны быть статьи в научных журналах, публикации, может быть даже диссертации или монографии. Так или иначе, вейская культура должна быть описана, пусть и не во всех деталях. Возможно даже, из литературы можно будет почерпнуть что-то о местном шаманизме и о том, что здесь называлось духами; вряд ли исследователям из города показали ритуал воскрешения, но какие-то описания вейских традиций могли навести меня на нужные мысли.

Определённо, я поищу книги и выпишу их по почте, если потребуется. Но пока я с интересом рассматривала раскрасневшуюся от холода и прыгания по будке Соню. Стоящая колом шуба была ей велика и явно досталась девочке с чужого плеча.

— Ты присматриваешь за домом?

— За курами, — неохотно сказала она. — Они дурные. И по ночам к домам подходят ласки.

— И печь топишь?

— Так только, чтобы дом не промёрз.

Я попросила показать мне комнату с ковром, в которой проснулась тогда после кладбища, — и ожидала, что Соня откажется пускать меня внутрь без хозяина, но она спокойно проводила меня в дом. Ковёр был свёрнут, полы вычищены, а на стенах в стройных рядах развешанных бубнов, колоколов и фигурок кое-где зияли дырки. Я не стала заходить, чтобы не нанести снега: в доме было теплее, чем на улице, но раздеваться не было никакого желания.

Тем более я и с порога чувствовала: эфир здесь был тих. Если в нём и были следы ритуала — не могло не быть! — их следовало искать раньше. За то время, что я тонула сперва в жалости к себе, а потом в поцелуях и полуночных бреднях, все они смылись.

Чистое, спокойное место. Фигурка неизвестного животного, висящая под потолком, хранила в себе прикосновение светлого человека.

— Спасибо, Соня, — задумчиво сказала я, так ничего и не поняв и не решив. — А когда вернётся Уэмо? Надолго он уходит?

Соня безразлично пожала плечами:

— Да может и на всю зиму.

Заметки Ильи Лыткина, стр. 69-74 черновика

[машинописные листы]

Представьте себе, что идете по присыпанной щепой дороге, и слева от вас -- деревянные заборы, белый, синий, снова белый, полосатый желто-красный, снова синий, и так далее, а справа -- прозрачный кедровый лес. Вы идете, слева курятся трубы, из-под калитки торчит любопытный собачий нос и две белые лапы, а справа -- бежит по припорошенной хвоей земле чернохвостая белка. Вот она останавливается и смотрит на вас, а потом стрелой проносится по стволу вверх, торопясь по своим беличьим делам.

Сумерки. Кедровый лес прозрачен и населен призраками. Как бы ни была хороша погода, среди деревьев всегда висит неясная дымка, будто предупреждая, что ты вступаешь на землю природы, не человека; я не удивился бы, встретив здесь зайцеленя или лесное чудище из детской сказки. Но сегодня чудище не выходит ко мне, только качаются ветки кедров в вышине, когда белка бежит все дальше и дальше от меня.

Если вам удалось нарисовать в своем воображении эту картину, я попрошу вас дополнить ее еще несколькими мазками. Первым из них будет запах -- солено-хвойный дух свежести, который кажется запахом освежителя воздуха, только принесен ветрами, а не аэрозолем. Вторым будет кусачий холод, пробирающийся в штанины и колющий иголочками коленки. А третьим -- пузырящийся в легких восторг.

Таковой будет седмица в самом конце ноября, когда я сумел сбросить с себя разочарование, отчаяние и раздражение, чтобы дать себе и Дивноводному очередной -- новый -- шанс.

,,Вы ведь журналист?,, -- тихо спросили меня.

Хотя признание меня не скрасит, я не могу скрыть от читателя, что был непозволительно взволнован этим обращением.

Дело было на седмичной службе, на которой меня в очередной раз встретили довольно неприветливо. После чтения Урока маленькая сухонькая женщина, совершенно седая, взяла меня цепкой ручкой за рукав и вынудила обещать, что я непременно дождусь ее на крыльце и провожу до дома.

По пути она допросила меня во всех подробностях об образовании, прошлых расследованиях и подготовительной работе, проделанной перед визитом в Дивноводное. По счастью, здесь вашему покорному слуге нечего стесняться. Лишь со всем вниманием ознакомившись с моим резюме, неожиданная собеседница соизволила сообщить, что она -- Валентина Петровна Ильина, в прошлом учительница родной речи, литературы и истории, вынужденно покинувшая школу по состоянию здоровья, а также энтузиастка в деле создания Никитинского музея.

Насколько мне было известно, в Дивноводном не существовало никакого музея.

Это прискорбное заблуждение извиняет только то, что к тому моменту я еще не видел коллекции Валентины Петровны.

За чаем с баранками мне пришлось первым делом заочно познакомиться с батюшкой и маменькой, двумя сестрами, тремя дочерьми и сыном, также их супругами, шестью на данный момент внуками, четырьмя племянниками и невообразимой широтой родной географии: открытки прибывали в альбом Валентины Петровны из самых далеких уголков нашей страны. Затем Валентина Петровна с сожалением сообщила, что идея создания музея не нашла понимания у местных властей, а скорее даже встретила их агрессивное противодействие, и что уникальная культура местного коренного народа в скорости будет утеряна. К моему большому удивлению, она также показала мне благодарственные письма университета и гордо сказала пару слов по-вейски.

Здесь я снова испытал разочарование, потому что мое расследование никоим образом не было связано с вейцами. Однако, Валентине Петровне удалось поразить меня еще раз: следом за благодарственным письмом она показала мне еще одну фотографию.

На ней Валентина Петровна была изображена в сером платье в горох, со строгим пучком и портфелем в руках. Она стояла с самого краю, а рядом с ней улыбалось семейство, хорошо знакомое мне по другим снимкам: здесь были почти все Никитины, проживавшие ранее в Дивноводном.

Я попросил разрешения рассмотреть фотографию ближе, а позже и снять копию; читатель может найти ее в приложении. На поле стояла дата: 16 сентября Ч8ЗЗг.

Валентина Петровна с гордостью рассказывала, что, будучи выпускницей Радольской институции, в течение десятилетия служила домашней учительницей в семья князей Никитиных, а после их отьезда приняла решение остаться в Дивноводном.

Здесь нужно сделать небольшое отступление и сообщить читателю, что о связи Никитиных и этих земель в прессе и литературе существуют противоречивые сведения. Известно, что князья Никитины получили край под покровительство еще до реставрации, не позднее, чем в Ч711-м году, когда тогдашний глава фамилии торжественно открыл крупнейшую на тот момент здравницу -- позднее она получила его имя. Также известно, что в последние десятилетия здесь многое изменилось. В Ч8З6-м году они вынуждены были отступить с почетной позиции в управлении Никитинской бальнеоздраницей, а ,,некоторое время спустя,, продали личное имущество и покинули поселок. В числе причин официально указывали в первую очередь желание сосредоточиться на промышленных активах. Оценка правдоподобности этих причин на данном этапе представляется мне затруднительной.

Мне встречались упоминания, что Никитины окончательно оставили Дивноводное в Ч8З6-м, Ч8Ч1-м или Ч85О-м году. Этот вопрос изначально не привлек моего внимания, потому что легко обьяснялся тем, что продажа имущества могла затянуться на длительное время. Теперь, однако, я сидел на кухне Валентины Петровны Ильиной, которая могла пролить свет на эту неопределенность.

,,В З6-м не стало Владимира Олеговича, да почит он в руках Бога. Ему было больше ста лет, и он был в трезвейшем уме и бодром теле, можете ли вы представить!,,