— Конечно, Наталья Алексеевна. Конечно! Может быть, во вторник? Вам будет удобно во вторник? Завтра у нас похороны. Если вы захотите присутствовать…

— Вы ведь уже говорили с родными? Тогда это будет неуместно. Я обращусь о покое позже, если вы не возражаете.

— Конечно, Наталья Алексеевна. Конечно! Вы располагайтесь, пожалуйста. Я отойду? Мне нужно ещё поговорить с чтецом…

Я начертила ещё одно благословение, и Вера Павловна спиной вперёд отступила к алтарю.

Я вздохнула, прикрыла глаза. Дима — молчаливый свидетель этой неловкой сцены — делал вид, что ничего не заметил и занят исключительно тем, что подкладывал под ножку стула сложенный обрывок газеты так, чтобы стул перестал качаться.

Мне легко было понять нервозность Веры Павловны — это не значило, конечно, что я её одобряла. Вера Павловна была посвящённой всего-то четвёртой ступени. Первые три ступени в Ордене называли послушническими, и они не давали права на служение; строго говоря, таких людей было даже не совсем верно называть посвящёнными. Четвёртая ступень — низшая из тех, что позволяют человеку наставлять, то есть вести еженедельные службы, разъяснять прихожанам Учение, принимать покаяния и проводить самые простые из таинств. Для служения знанием — преподавания — требовалась ступень не ниже седьмой.

Быть единственной (и, значит, старшей) служительницей в церкви, пусть даже небольшой, — большой успех для Веры Павловны. Конечно, она хочет сохранить за собой эту должность, а не стать моей помощницей или и вовсе получить низложение, если что-то в её работе мне не понравится.

К счастью для Веры Павловны, я никогда не мечтала о том, чтобы служить наставлением. Говоря откровенно, об учительстве — тоже. Но один только Бог знает, каким из наших мечт надлежит сбыться.

— Почему она вас боится? — негромко спросил Дима, наконец справившись со стулом.

— Вам показалось, — ровно сказала я.

— И всё-таки?

«Если я отвечу, ты тоже будешь бояться, — могла бы сказать я. — Так же, как она. И как Зоя Игнатьевна, которую явно предупредили, кого она встречает. И как директор местной школы Пётр Васильевич, который ждёт моего вводного урока в четверг и уже сейчас наверняка пугает мной детей. Потому что даже четвёртая ступень приближает Веру Павловну к Богу, а одиннадцатая и браслеты экзорциста делают меня Его карающей рукой».

— Давайте слушать, — сказала я вместо этого. — Скоро начнётся.

Глава 3. Зайцы, мыши и другие животные

Заяц действительно был.

Он оказался не рисунком, а деревянной скульптурой примерно по пояс высотой. Весьма упитанный, пузатый заяц с длинной шерстью. Он сидел на задних лапах, уши лежали на спине, а морда у зайца казалась то игривой, то испуганной — с какой стороны посмотреть.

Ещё он был синий. И не такой сдержанно-сизый, а яркий, эмалево-блестящий, но при этом покрашенный во множестве оттенков: неизвестный художник подчеркнул кисточкой шерстинки и пятнышки, а кое-где мазнул серебряной краской так, что шерсть стала похожа издалека на рыбью чешую.

Заяц стоял у самой дороги. Пропустить его действительно было никак нельзя — ориентир верный; но вместо того, чтобы пойти назад к своему повороту, я ступила в сухую траву и обошла скульптуру по кругу.

Погладила заячью спинку. Прикрыла глаза. Скользнула сознанием выше, выше, в чистое мерцание эфира; вокруг — яркие звёзды чистых душ, светящиеся нити связей, едва заметные блуждающие тени. Эфир дрожал, отзываясь моему взгляду. Лёгкий перезвон, журчание воды, отголосок чьей-то песни.

Всё было спокойно.

А заяц под моей ладонью был молочно-белым, почти сияющим от собственного внутреннего света.

Я открыла глаза и погладила зайца ещё раз. Он был хорошо сделан, и всё же я не сказала бы, что искусно. Впрочем, я никогда не была ценителем: мне были куда ближе ровные линии ритуальных знаков, чем красота церковных картин.

Может быть, здесь я просто не могла оценить прекрасного, а на деле заяц был создан кем-то по-настоящему одарённым, полным таланта и собственного сияния, отмеченным Богом. Вещи, вышедшие из-под руки таких творцов, часто несли в себе отпечаток искусства.

А может быть, мастер просто был духовным человеком. Иногда чистая безделица бывает наполнена добром: платок, расшитый моей прабабушкой и ныне вывешенный в рамке в семейном ресторане, приносил удачу в делах — хотя воцерковленность прабабушки ограничивалась редкими посещениями служб и тремя главными праздниками.

Так или иначе, заяц был хорош. И я могла запомнить его сияние в эфире, чтобы не ходить до зайца пешком и просто поворачивать вовремя.

Я коротко погладила зайца по ушам, а потом вышла обратно на дорогу. Осень стояла сухая, солнечная, но притом холодная — редкое сочетание, какого я почти не встречала в Вежске. Земля вдоль дороги хрустела сухой травой и мёртвыми листьями, а не расползалась грязюкой. В тени она была будто бы присыпана солью: наверное, ночной холод оставил изморозь вместо тонкого трескучего ледка.

Крайняя улица не зря именовалась Крайней. По пути к церкви Дима охотно рассказал, что она тянется и тянется дальше, разбрасывая в стороны короткие улицы-тупики вроде нашей Солёной — получалось что-то вроде разлапистой ветки, уходящей всё дальше от водных павильонов. Когда-то это был посёлок в посёлке, чуть ниже по улице всё ещё стоял мрачный двухэтажный барак, выстроенный для рабочих. Сейчас Крайнюю больше всего отличало от остального Дивноводного количество домов, годящихся для жизни зимой.

Вот и заяц стоял перед высоким деревянным забором, украшенным резьбой с плохо различимыми звериными силуэтами, а за забором среди деревьев виднелся добротный белёный дом под свежей черепицей. Через канаву к воротам был перекинут узкий мостик, едва ли на одного человека, хотя ворота могли бы пропустить и машину. Хозяева дома напротив вместо того, чтобы сооружать мост, пустили канаву в огромную металлическую трубу. Забор у них был обшит железными листами, за которые отчаянно цеплялись соломенно-жёлтые по ноябрю заросли дикого огурца.

Чуть дальше по улице виднелась колонка.

Это не мрачное место, нет. Скорее тихое, сонное. Спокойное. Я поверила бы в эту тишину, если бы не слышала в ночи рык.

Я нахмурилась, поправила на запястьях браслеты, нащупала в кармане флакон с ляписом — но сейчас никакого рыка не было. Вообще не было никаких звуков, кроме ветра, далёкой воды и хлопка калитки.

Я обернулась.

— Чего смотришь, — мрачно буркнул мужчина. — Заняться нечем?

Он так и стоял в дверях, не выходя наружу. Хозяину дома с зайцем было, наверное, под пятьдесят, и это были тяжёлые пятьдесят лет: смуглое лицо изрезало морщинами, в кустистых бровях виднелась седина, а вот пышная шапка волос на голове оставалась смоляно-чёрной. У него были непривычные, резкие черты. Про фигуру же нельзя было сказать ничего, кроме того, что мужчина был среднего роста: ниже шеи болтался цветастый пушистый плед, скрывающий все подробности.

— Здравствуйте, — сказала я, постаравшись звучать дружелюбно, и протянула ему руку: — Наталья Алексеевна. Простите за беспокойство.

Мужчина что-то буркнул, но руки мне не пожал.

— Я немного гуляю, — пояснила я. — Приехала только вчера.

— Скажи что-нибудь, чего я не знаю, — ворчливо ответил он. — Моё имя Уэмо. И лучше бы тебе не приходить сюда без дела!

Я снова окинула взглядом его фигуру. Плед был самый простой, клетчатый, точно такие продают в магазине на Пресной — по крайней мере, они были вывешены на веранде вместе с другим тряпьём. Я даже думала осмотреть его подробнее, когда пойду за шлангом для воды: сегодня хозяйка прямиком из церкви уехала в город, так что полюбоваться товаром удалось только из-за забора, под присмотром собаки.

Так вот, плед на Уэмо был совершенно обычный. А туфли из-под него выглядывали странные, остроносые, расшитые бусинами. И за ухом торчало перо.

И имя, конечно. «Уэмо» — необычное имя. Хотя обычное у этого человека тоже, наверное, было.

— Простите, Уэмо. Я не хотела помешать, просто любовалась зайцем. Ваша работа?