Что-то тронуло мою ногу, и ощущение схлынуло. Я покачнулась и схватилась за полку, чтобы не упасть, торопливо подобрала подол ночной рубашки.

У моих коленей плавала рыба. Сверкающая рыба с серебряной чешуёй.

У рыбы были длинные усы и белые глаза. Она была частью странного свечения дивной воды, и я почему-то думала: это рыба сияет, и её свет расходится по воде, или вода полна магией и наполняет ею рыбу?

Мне казалось, что это очень важный вопрос, и я никак не могла найти на него ответ.

А рыба кружила вокруг меня, кружила, кружила. Медленными совершенными движениями, полными иномирной грации. Рыба кружила, а я смотрела на неё. Смотрела… смотрела… смотрела…

Глава 18. Стучите громче

Следующий раз я проснулась рывком и выпрямилась так резко, что заныли рёбра и закружилась голова.

Было темно, только сверху на меня падал рассеянный свет. Спиной я опиралась на лестницу, на коленях лежал фонарик, у ног валялась картошка.

Картошка была сухой. Полы — тоже. Тыквы ровным пузатым рядочком стояли под полкой с закатками, репа горделиво дремала в ящике с песком и золой.

И, конечно, в погребе не было никаких рыб. Решительно ни одной.

Чушь какая-то.

Я потёрла виски, окончательно прогоняя сон, и сообразила, от чего проснулась: в мою дверь определённо стучали, настойчиво и громко. Кое-как встала, болезненно поморщившись на звук разрываемой ткани — кажется, я зацепилась ночной рубашкой за один из многочисленных гвоздей, — подхватила случайную банку с помидорами и вылезла наружу.

День уже вступил в свои права, бросил на пол длинные линии света и повис в комнате серебром пылинок. Ночью кошка притащила новую придушенную мышь и разместила её прямо на аккуратно стоящих у кровати тапках; пришлось брезгливо спихнуть её пока на пол. Ещё я накинула платок — и всё-таки успела открыть дверь раньше, чем Дима принял решение её выламывать.

Вид у него был слегка дурной, хотя у меня, наверное, не лучше: я ведь даже не причесалась. На веранду щедро нанесло снега, и сейчас в ней Димой-бульдозером была пропахана траншея, а по краям шли точки кошкиных следов и галочки, оставленные птицами.

— Ты в порядке?

Я неопределённо пожала плечами. Я пока сама не понимала, в порядке ли я.

— Меня остановили у школы, — Дима решительно взял меня за плечи и переставил глубже в прихожую, зашёл внутрь сам и закрыл дверь. — Попросили проверить по-соседски… Пётр Васильевич был очень обеспокоен.

— Пётр Васильевич?..

В моей голове всё ещё кружила сияющая рыба, и смысл его слов доходил до меня с большим опозданием.

— Ты не пришла на урок, — Дима потрогал лоб и, оттянув веко, посветил мне в глаз фонариком.

У него были сухие руки, а от света хотелось часто-часто моргать, и…

Тут я наконец спохватилась и, вывернувшись, бросилась в комнату к часам.

— Твою мать!.. Прости своей дочери момент слабости… твою мать, твою мать, твою мать!

Я заметалась по комнате, наскоро расплетая то чудовище, в которое превратилась моя коса после сна, и на ходу выпрыгивая из носков. Свитера полетели из шкафа всей стопкой разом, колготки я сдёрнула с батареи, рубашка… рубашка…

— Я никогда не опаздываю на работу, — я натягивала колготки, не особенно заботясь о том, что на меня смотрит мужчина. В конце концов, я собиралась с этим мужчиной спать, и вообще, он врач, он меня откачивал, что он там не видел. — Никогда! Не понимаю, почему не сработали будильники. У меня два будильника. В Дивноводном есть часовой мастер? Мне будет очень нужен часовой мастер!

Дима молча сгрёб все свитера в охапку и уже собрался плюхнуть их на письменный стол, когда вдруг замер:

— Наташа?

— А? — я замерла в позе цапли, на одной ноге и с гармошкой колготок где-то на уровне колена.

— Это… что?

— Где? — я вытянула шею, но чуть не навернулась.

— Это… хм. Да не мельтеши ты!

— У меня там дети!

— Не переживай, их пристроили дорожки чистить, во имя Плана.

— Не богохульствуй.

Дима махнул на меня рукой, я наконец победила колготки, подошла к столу…

Я хорошо помнила, чем была занята весь вчерашний вечер. Я пыталась убедить себя, что противоестественная дичь, которая творилась в Дивноводном, всё ещё поддаётся хоть какому-то контролю и осознанию. Кажется, тетрадь я оставила на столе — но я со всей определённостью не посыпала её чешуёй.

В первый момент чешуя показалась мне серебряной, сверкающей; крупные блестящие чешуинки — одна к другой, как большие пайетки с праздничного платья. Потом, проморгавшись, я сообразила, что всё это было игрой света; чешуя как чешуя, крупная, рассыпанная по всему столу и поверх моей тетради с каракулями.

Чешуя была совершенно сухой. Я с трудом представляла, что нужно сделать, чтобы получить такую картину. Почистить рыбину, промыть отходы в сите и разложить на газете сушиться?.. Это было совсем не похоже на остатки вчерашнего ужина с сушёной воблой или чего-нибудь в этом роде. Скорее… на что-то ритуальное.

Я мысленно отвесила себе леща. Тьфу, и здесь тоже рыбы! Остановись, Наташа, одумайся. Ты инквизитор, тебе везде мерещатся ритуалы. Это не значит, что ритуал существует на самом деле! Разве ты слышала когда-нибудь хоть что-то о ритуалах, требующих рыбьей чешуи?

С другой стороны, о ритуалах, требующих крови слепых куриц, я тоже раньше ничего не слышала.

— М-м-м, — весомо сказала я Диме, захлопывая тетрадь. — Так что с часовым мастером? Здесь есть часовой мастер?

И всунула ему в руки тяжёлый механический будильник, а сама закопалась в шкаф в поисках подштанников.

— Кажется, ты просто забыла его завести.

— Я никогда не забываю завести будильник, — отмахнулась я.

— Н-да? Ну, загляни к Зыковым, у них средний летом подрабатывает ремонтом. Так-то он больше с фотоаппаратами… Второй у тебя электронный?

— Будильник?.. А. Да. И оба не сработали. Ну что за утро!

Я нырнула в свитер, побросала в сумку свои записи и футляр с карандашами, запихнула косу под шарф.

— Ты идёшь?

— Да. Наташа. У тебя точно всё в порядке?

— Лучше некуда, — мрачно подтвердила я, обуваясь. — Мне бы успеть хотя бы ко второй группе. Если ребята из первой не разбежались, можно посадить их вместе… хотя у них не совсем совпадают темы… и мне дали кабинет на четыре стола, но я могу попроситься к Анне Дмитриевне, у неё обычно пусто в это время…

— Тебе бы позавтракать, — Дима пустил меня в дверях вперёд и оглянулся с каким-то растерянным лицом. — Ты чуть не умерла, и восстановление…

«Чуть не умерла», — так он сказал.

«Чуть».

— Всё в порядке, — соврала я, постаравшись придать голосу вес. — Спасибо, что зашёл.

🜛🜛🜛

Служение знанием означает непрестанный поиск истины, главенство правды над ложью любой красоты, первичность вопроса перед ответом. Каждый, кто избрал этот путь, обещает не повторять из раза в раз затверженные слова, но уметь поставить их под сомнение; обещает будить в своих слушателях искру интереса и раздувать из неё пламень; обещает вдохновлять и поддерживать, не прекращая и собственного искания.

Я — негодная служительница знанием. Тот день окончательно убедил меня в этом.

Уроки я отвела, пребывая в том душевном состоянии, когда из трёх сказанных слов сознания достигают два, но одно из них — не то, что произнёс собеседник. Стыдно признаться, но я допустила ошибку в цитате из Постулата, перепутала Андрея Незваного и Андрея Названного, а в обсуждении отражений в эфире очевидно запутала учеников только больше. Если бы я была Петром Васильевичем, я сочла бы уместными беседу дисциплинарного плана и лишение привилегии обедов в школьной столовой, благо лишить меня какой-нибудь премии он никак не мог бы, потому что платит служителям Орден.

Пётр Васильевич, однако, за обедом лебезил, лично доливал мне чай и нервно извинялся за всё сразу: низкую успеваемость учащихся, маленькие классы и даже то, что для моих уроков не был закуплен «демонстрационный материал», что бы это ни было. Я вяло кивала, думая о своём. И только минут через десять сообразила, что такой пугающий эффект на директора оказало вовсе не моё опоздание, а то, что школьники при уборке двора воздвигли над кошачьим захоронением снежный монумент, и именно так Пётр Васильевич узнал о стихийно организованном на его территории кладбище.