Куртка пахла лекарствами и спиртом. Я не удержалась и высушила его варежки через эфир, а он ругался и грел мои пальцы в своих ладонях. Я снова смеялась и розовела ушами, а потом неловко воевала с запутавшейся в слоях шарфа косой.

Дима распутал шарф, пригладил мои волосы, легонько дёрнул за кончик. Потом поцеловал — и мы медленно, холодно целовались среди снега и вареников, пока у меня не зашумело в голове.

У него была мягкая борода. И добрые глаза. И весь он целиком был уютный и славный, но у меня всё равно пекло губы, а ещё я казалась себе ужасно, ужасно испорченной, и надо было, наверное, что-нибудь сказать, но…

Он поцеловал меня ещё раз, настойчивее. Я неловко тронула языком его губу, он аккуратно прикусил в ответ мою, и у меня стыдно задрожали коленки. Пар от нашего дыхания смешивался и превращался в иней, на мягкой бороде Димы стаивали снежинки. Носу холодно, а губам жарко. Пальцы мёрзли — я оставила перчатки в доме и поленилась за ними вернуться, — а в животе каталось что-то тёплое.

Много позже я пробовала разобрать, что в тот момент чувствовала. Это было совсем не так легко, как кажется романтикам.

Было тепло и нежно, и я плыла от его внимания, от твёрдых объятий, от очевидного интереса и от прикосновения губ. Моё тело хотело всего этого и много большего, плыло и отзывалось, и коварный внутренний голос шептал: сейчас можно просто забыть обо всём остальном.

Забыть. И забыться.

Наверное, из этого голоса происходят супружеские измены. Слабые люди, в которых не достаёт духа и воли, позволяют себе не думать об ответственности за собственные решения и предательстве того, во что сами клялись верить. Это низко и отвратительно, и даже самое искреннее покаяние не может искупить совершённых ошибок.

Я ведь любила другого, любила много лет. Теперь между нами всё умерло, но ведь оно — было. И то, что я вот так просто с кем-то другим… это неправильно, невозможно, так не должно быть. Я ведь никогда не была женщиной для лёгких отношений и случайных связей. И всё происходящее — это порочит меня, это оскорбляет Диму, это…

В тот момент я не была способна всё осмыслять такие вещи, поэтому просто спрятала лицо в его шарфе.

— Я инквизитор, — растерянно сказала я то единственное, что была способна сформулировать.

— Да-да, я помню. Ведущий специалист по светящимся собакам!

Я пнула его по голенищу сапога. Он цокнул языком и погрозил мне пальцем. Возмутительное поведение; я была чрезвычайно обижена; не знаю, как так вышло, что мы опять поцеловались.

А он хорошо целовался. Скотина, никакой заботы о душевной чистоте ближнего. Может быть, если бы он не улыбался вот так, я бы смогла всё это прекратить.

«У меня и так было три десятка возможностей», — мрачно подумала я. Честность с самим собой была одной из добродетелей, необходимой для всякого ищущего истины.

Я ведь уже решила, что мне тоже что-нибудь можно, да?

Может быть, в верхних слоях я отвечу за свою слабость и душевную грязь, а теперь мне надлежит прочесть молитву и провести несколько часов, дыша эфиром. Вместо этого я зажмурилась покрепче и поцеловала его первая, напористо и нагло.

Обвила шею руками, привстала на цыпочки, потёрлась носом о его нос. Укусила его губу, рассмеялась, когда Дима мне отомстил. Подёргала за широкие спаниэльи уши его шапки, он запихнул косу мне в шарф, но она немедленно выбилась обратно и встала торчком.

Нельзя ведь считать грехом то, что я позволю себе немного…

— Твою мать!

Я вздрогнула, отпрянула и потянулась силой к браслетам. Серебро потекло, покорное моей воле, от блеска снега вокруг болели глаза, и я никак не могла найти взглядом гостя.

Вместо этого я увидела лежащую в снегу крышку, разбросанные вареники и кошку, тянущую лапу уже к другой доске.

— Фу! Ша! Брысь! Да что ж ты за… так, Наташа, а ну-ка подержи варежки!

Заметки Ильи Лыткина, стр. 27-32 черновика

[машинописные листы]

,,Бабские сплетни,, , -- сказал мне А.Ф., слесарь, и оглушительно треснул дверью.

,,Не понимаю, о чем вы,, , -- твердо заявила З.И., пенсионерка, бегая глазами.

,,Уходите, пожалуйста,, , -- вежливо попросил Д.И., фельдшер, прежде, чем я задал хотя бы один вопрос.

,,У вас заявление? Нет? Тогда не моя работа,, , -- буркнул С.В., участковый, и заперся изнутри.

,,Вы за кого меня держите?! Запихните вопросы себе прямо в…,, -- кричала М.В., работница купального павильона, прежде чем пригрозила спустить на меня собаку /я избавлю читателя от дословного цитирования/.

,,Во имя Бога, мертвые заслужили покоя!,, -- вздохнула В.П., служительница, и начала молитву.

Никто в Дивноводном не желал говорить со мной о трагедии Ч8Ч2-го года. Будто сговорившись /но должен ли я употребить здесь слово ,,будто,,?/, местные жители твердили, что обрушение церкви стерлось из их памяти, судьба Евгения Рябова -- никогда не вызывала интереса, а никаких сплетен про пропавший труп не ходило по поселку.

Здесь желание поскорее уехать из этого негостеприимного места могло бы взять надо мной верх. Это, однако, лишило бы меня профессионального самоуважения.

Всякому журналисту-расследователю известно, что люди далеко не всегда желают говорить с тобой и еще реже то, что они говорят, оказывается интересным или хотя бы правдой. Один мой замечательный коллега потратил несколько недель на гипотезу, появившуюся всего-то из-за того, что его респондентка перепутала среду с четвергом; еще один коллега лишился на своей стезе двух зубов. Все это вещи, к которым необходимо быть внутренне готовым, если ты хочешь чего-то добиться.

К моей большой удаче, Дивноводное -- мирный, благополучный край, населенный преимущество людьми доброжелательными и законопослушными. Лишь благодаря этому я сохранил при себе все свои зубы, а также ни разу не был всерьез искусан собакой.

Тем не менее, нужно признать, что первый этап моего расследования -- который я при планировании находил достаточно перспективным, -- обернулся пшиком. Мне не досталось ни единой из поселковых сплетен, которых в связи с такими событиями никак не могло не быть. Соответственно, не получил я и целого клубка расходящихся от загадки ниточек, как я на то надеялся. Потому, признав первоначальную тактику бесперспективной, я решил сосредоточиться на прямых свидетельствах.

Еще по данным прессы и рассказам родственников я смог установить, что после обрушения пострадавших распределяли на месте между разными учреждениями. Большинству помогали в Никитинской бальнеолечебнице: здесь обрабатывали ушибы и порезы, вправляли вывихи, отпаивали успокаивающим сбором. Более серьезные случаи после оказания экстренной помощи направляли в Ерш, где оснащение больницы позволяло осуществить по меньшей мере рентгенографию, и где присутствовали анестезиолог и полноценная операционная. Наконец, тела погибших увозили в Афанасьевскую круглогодичную здравницу, что в часе езды от поселка; именно здесь располагается единственный в округе морг.

Афанасьевская здравница -- старейшая в этих местах, но ее нельзя назвать особенно большой. Она стоит в отдалении от других заведений, может похвастаться лишь одним собственным источником -- номерные воды тянут сюда по трубам, -- и окружена глухим диким лесом. Здравница специализируется на пульмонологических заболеваниях и заболеваниях кожи и предлагает только сто двадцать палат. На меня она произвела гнетущее впечатление.

Дорожки на территории такие узкие, что кедровые ветви смыкаются над головой. Здесь всегда сумрачно, пахнет хвоей, и помимо выщербленных плит докуда хватает глаз -- нет ни лавочек, ни фонарей. Такое же запустение царит и на площадке перед главным корпусом, и перед длинным кирпичным зданием ингаляционных, и, разумеется, у морга.

Быть может, сказался мой настрой, но мне показалось, что все здесь пахнет смертью.