— Не надо. Спасибо.

🜛🜛🜛

На четверг Уэмо пообещал снег — и не ошибся: он пришёл ночью, на мягких кошачьих лапках, и лёг сразу пышным пуховым одеялом, налип на окна, засвистел в трубе. Я всё ещё была на больничном и уютно куталась в шаль, а Дима долго стучал сапогами на веранде и отфыркивался, как пёс, но всё равно показался на кухне с заснеженной бородой.

Он выглядел смущённым, а у меня внутри искрилось что-то тёплое. Вот такой, в растянутом полосатом свитере и с мокрым лицом, Дима казался особенно домашним.

Я сунула ему полотенце, оборвав движение раньше, чем потянулась к чужому лицу. Боже, Наташа, о чём ты думаешь. Ещё три месяца назад ты собиралась состариться с совершенно другим человеком. Ты любила его всё то время, что вообще умела любить! Ты делила с ним ступени и Учение, он понимал тебя так, как только служитель может понимать служителя! А что ты творишь теперь? Лепишь вареники для фельдшера из провинции, да ещё и на пять лет тебя младше?

Вареники были с капустой, рубленой курицей, свиным салом и карамельным луком. Бабушка добавляла десяток разных специй, но я решила обойтись солью и перцем, зато начинки замесила целый таз.

— Ты собралась давать званый ужин в Никитинской здравнице?

— Никитинской? Зимой же только Афанасьевская работает?

— Никитинская бальнеоздравница — самая большая в Дивноводном, — ласково пояснил Дима, плюхаясь на стул и вытягивая ноги. — Даже больше Государственной. Хотя и там, наверное, столько не сожрут!

Я хмыкнула и слегка пнула его по лодыжке.

— Тут всего-то порций на тридцать! И вообще, ты лепить умеешь?

Дима разулыбался и картинно пошевелил бровями. Папа сказал бы, что это правильно: повар должен быть в отличном настроении и думать хорошие мысли; мама возмутилась бы, что на бороду нужно надеть шапочку, чтобы не сыпать волосами в еду.

А бабушка ругала бы меня, что порций здесь не тридцать, а тридцать четыре или тридцать восемь — она имела сверхъестественную способность определять на глаз, на какое число гостей хватит заготовок.

Лепить Дима не умел, по крайней мере не «косичкой», но охотно согласился научиться — и заявил, что это проще, чем шить раны после укуса собаки. Не знаю, считается ли это хорошими мыслями, но мы с большим энтузиазмом обсудили животных и бытовой травматизм.

— Года три или четыре назад в Вежске видели целую стаю одержимых собак, — вспомнила я, немного красуясь скоростью защипывания очередного вареника. — Люди всегда стремятся к людям, а животных гости обычно уводят в лес. Но там промышленная зона, заборы, эстакада. И вот представляешь, звонит нам горожанин и говорит: у нас во дворе собаки светятся!..

— А вы что?

— Ну, мы про здоровье спросили, про то, какое сегодня число… он обиделся ещё, обещал жаловаться. Срочное дело, собаки светятся, а инквизиторы не реагируют! В общем, поехали к нему. Поднялись наверх, я ушла в эфир, Костя улыбался этому мужику, расспрашивал. А потом он нас на балкон вывел, пальцем потыкал. А там и правда собаки светятся.

Дима, смешно высунув язык в сторону, лепил свой четвёртый по счёту вареник. Не очень понятно, как у него это получалось, но Димины вареники были примерно вдвое длиннее моих.

— И что вы сделали?

— Неделю ползали по всей округе. Это же не просто так, что гости в собачьей стае…

Тайное знание пока не умело хорошо объяснить, откуда приходили гости. Они были порождениями эфира, овеществлениями тонкого слоя. Раньше в Ордене считалось, что гости — это обязательно зло, чёрные тени на изнанке мироздания. Теперь эта теория считается оспариваемой, но новые теории были одна страннее другой и выглядели ничуть не более правдоподобными.

Так или иначе, там, где обнаруживался один одержимый, часто бывал и другой — так что инквизиторы обязательно обходили район, внимательно вслушиваясь в малейшие колебания эфира. И если маршруты человека отследить обычно довольно легко, то сучьи собаки из стаи в дюжину голов успели облаять чуть не четверть Вежска.

Никаких других гостей мы тогда, правда, не нашли.

— А укушенных?

— Собаками?

— Ну да.

— Так эти сами должны были до травмпункта дойти за прививками от бешенства.

— И всё? А гости?

— А что гости? А-а-а! Ты про эту байку! Но это выдумка, детская пугалка. Одержимость не передаётся ни бытовым путём, ни воздушно-капельным, ни даже через кровь!

— А половым?

Я снова пнула его в лодыжку, и Дима уронил вареник.

— Собаки ещё ничего, — авторитетно сказал он, выкладывая на кружочек теста начинку и притаптывая её вилкой. — А вот лошади!.. Ты когда-нибудь видела, как кусаются эти твари?!

— Они же травоядные.

— Они с придурью, а это хуже! То есть лошадь не хочет тебя сожрать. А кусает так, как будто хочет! Нас как-то вызывали…

Он рассказывал всякие врачебные ужасы, но очень смешно, ещё и на себе показывал — даром, что это вроде как плохая примета. Особенно хорошо у него выходило пугающе вращать глазами. Я смеялась, потом делала строгое лицо и перекладывала вареники на противень, а потом опять смеялась.

Я дура, наверное. Взрослая баба, посвящённая, инквизитор. Я экзорцизмов за жизнь прочла больше, чем иной горожанин — вывесок. Куда покатилась моя жизнь, во что я превратилась?

Мне не смеяться надо было, а плакать. Над всеми несбывшимися мечтами, над тем, что прошло пятнадцать лет, и я теперь ничего из себя не представляю, учу в поселковой школе вещам, которые никто не хочет слушать. Над тем, что у моих ровесниц — семьи, устроенный быт, работа, соседи, стаж в трудовой книжке, родительские собрания, а у меня…

Вместо этого я смеялась так, что аж слёзы брызнули. Потому что было и правда очень смешно, а рассказ о лошадиной анатомии Дима щедро снабжал бранью пополам с восхищением. Ещё потому, что его вареники были как на подбор длинны и дырявы, но мне ничто не мешает запечь их в сливках, и тогда никто не заметит их несовершенств. И ещё потому, что он улыбался, и даже такая дура, как я, могла понять, что это не дружеская улыбка.

И снег выпал. Я слышала, в Дивноводном короткая зима. Она ведь может быть тёплой, верно?

🜛🜛🜛

— Наташ. А как ты их хранить будешь?

— Так в ящике, ты же его и принёс.

Дима задумчиво почесал подбородок. Вареников вышло триста восемнадцать штук — не считая двух дюжин Диминых творений, которые я уже сложила в чугунок и поставила на печь. Разделочные доски, противни и даже перевёрнутые крышки, занятые ровными рядами вареников, глазели на меня из всех углов кухни; и ведь это самый широкий поднос я уже убрала в комнату!

Пожалуй, вареников действительно хватило бы для не слишком большого праздничного ужина.

— Думаешь, не влезут?

— Влезут, — вздохнул он. — Когда замёрзнут.

Я снова посмотрела на вареники. И глухо выдохнула:

— О…

«О» вышло самым настоящим «о»: поскольку подходящей этажерки в доме не было, мы так и не придумали ничего умнее, чем вынести всё это безобразие на улицу и составить на табуретки и поленья до полного замерзания, когда можно будет ссыпать вареники в кульки и убрать на хранение.

В этот замечательный план, увы, закралась ошибка. Ошибку звали Арсу.

Она, как и полагается кошке, бродила сама по себе, хотя я запускала её в дом по первому же мяву, делилась мясной обрезью и лично для неё покупала сметану — я полагала, что кошка собирает мзду со всех окрестных домов. От поглаживаний она царственно уворачивалась, но и когтей не распускала.

До того момента, как увидела вареники.

Вареники показались Арсу не иначе Божественной ягодой. Она успела украсть четыре штуки, прежде чем Дима наловчился кидаться в неё снежками. Я не попала ни разу, зато слепила маленького смешного снеговичка и поставила его на место сгинувших вареников.

Потом Дима принёс из дома стул и табурет. И мы сидели с ним на заснеженном дворе, как два дурака, и охраняли вареники от кошки.