К концу декабря я наконец сочла, что пробелы в Богословии можно, прикрыв глаза от святотатства, счесть закрытыми. Мы провели большое, умеренно содержательное собрание, я смилостивилась и пообещала не требовать от Петра Васильевича исправления оценок в аттестате, и мне даже подарили коробку конфет, привезённых из города — это оказалось удивительно трогательно. А уже в понедельник мы попробовали первое из упражнений — размышления над пляшущей тенью.

— Прислушайтесь к плечам… попробуйте напрячь их — и расслабить… раскройте грудную клетку, сделайте глубокий вдох… нарисуйте волну мягкой ладонью… ваши руки парят, они свободные и тёплые, в голове лёгкий туман, спокойная пустота… медленный выдох…

Я не раз и не два вела общие встречи, а на младших ступенях мне приходилось работать с простыми людьми. Я добавляла в голос тех вибраций, что резонируют с самыми ясными слоями эфира, и погружала слушателей во внутреннюю тишину — но пока, конечно, терпения школьников хватало не на многое.

Зимние праздники — время, когда грань между тонкими материями и реальностью особенно тонка. На севере даже совершенно необученные люди могут увидеть светящиеся следы в небе; каждый год в больницы привозят сотни людей, погруженных в меряченье — особый вид психического расстройства, от которого страдают неподготовленные к взаимодействию с эфиром люди. Для больных характерны психотические проявления, от судорог и галлюцинаций до песен на неизвестных языках. Но в школе, конечно, ничего такого не произойдёт: я умею направить внимание человека так, чтобы он увидел и почувствовал не большее, чем то, к чему он готов.

— Сосредоточьтесь на тенях… отпустите своё сознание… когда наши души в беспокойстве, суетный разум стремится рассмотреть в тенях образы. Тогда нам кажутся лица, силуэты зверей… однажды на пути Тайного знания мы учимся видеть знаки и смыслы, которые тени содержат на самом деле. Но прежде всего мы должны отринуть всё кажущееся… успокоить сознание… вы смотрите на тени — и видите лишь их… позвольте мыслям течь и становиться тише…

Я дышала вместе с ними — и заставляла себя забыть о рыбе так же, как забывала о мелькнувшем в пламени мимолётном образе.

🜛🜛🜛

Всю неделю перед зимним празднованием в школе мастерили фонарики.

Пятнадцать лет назад, когда я пришла в Орден, я представляла себе службу совсем иначе. Я желала посвятить себя духовному поиску, стремлению к свету, открытию новых смыслов и новых граней Вселенной. Я думала, что стану успокаивать мятущиеся души, дарить утешение горюющим и пробуждать сострадание в ослепших. Я мечтала заглядывать в глаза, словно в зеркало, видеть будущее в сплетениях линий, слышать музыку за биением человеческих сердец и вытравлять из них тьму.

Что ж, всё это у меня было тоже. Но моя дорога, полная тишины и растворения в эфире, всё равно привела меня в провинциальную школу. И здесь все мои слова о внутренней тишине, смыслах и законах мироздания были забыты сразу же, как я выставила на стол рулончик алюминиевой фольги и листы с вычерченными знаками.

— По одному шаблону в руки, — предупредила я, раскладывая их на своём столе. — Разбираем по чертам, здесь почти все должны быть вам знакомы, я помогу со сложными элементами…

Зимние праздники в широком смысле длятся чуть больше месяца. Они начинаются со дня памяти Павла Строгого, который впервые почувствовал огонь творения и Божественный План; за этим следуют неделя Ранодневья и неделя Мыслителей, в честь которых и выставляют на площади картины. Самый же большой праздник — День Слышащих: тогда читают Уроки о мыслителях, открывших людям силу эфира. Это торжество давно вышло за порог церкви и обросло массой бытовых ритуалов, и почти у каждой хозяйки был свой коронный рецепт праздничного пирога.

Так и с украшениями для свечей: люди частенько делают их совершенно бездумно, просто повторяя чужой рисунок. Уверена, все мои ученики сотворили уже сотню таких бессмысленных поделок. И всё же я вела Тайное знание, а не мелкую моторику для младшеклассников, и потому в первую очередь требовала каждого объяснить, что именно он станет делать.

— Треугольник, — уныло бубнил белобрысый Петя, которому вся моя наука была чистым мучением, — носом вверх, огонь. Крест, уксус…

— Они соединены, — мягко заметила я. — Треугольник и крест.

— Э-э-э… сурьма?

— Вы уверены?

— Ну сурьма же.

— Пётр, вы разводите антимонии.

Паренёк моргал глазами, как сова. Конечно, он не понял в моих словах ни иронии, ни намёка.

— «Антимония» — одно из старых названий сурьмы. В Уроке о Петре Отравителе, вашем, между прочим, тёзке, рассказывается о судьбе монастыря Парящей Змеи… Вы не читали этого Урока? В монастыре Пётр стоял выше многих и занимался алхимическими изысканиями. Он выделил некое вещество, которое дарило сытость и полноту духа, и поделился им со своими братьями. Все они умерли, но в течение многих лет Пётр и другие алхимики вели пустые споры и исследования. Ослеплённые гордыней, они ложно поняли смысл искания и отрицали поражение. Не желая остановиться, они раз за разом травили людей, прежде чем признали, что антимония есть яд, но не источник волшебного исцеления. Теперь мы говорим: «они разводят антимонии», — о людях, которые тонут в долгих бесплодных разговорах вместо того, чтобы осознать, что совершили ошибку. Так и вы, называя этот символ сурьмой, разводите антимонии.

— Не сурьма, — согласился бедный ребёнок.

И я подтвердила:

— Не сурьма. Давайте я подскажу вам, что это одно из первичных веществ, отец всех металлов…

Кое-как мы всё-таки дошли до того, что узнали в сульфуре сульфур и вспомнили о содержащейся в нём идее вездесущей энергии жизни и произведения в мир духов. Потом мы кое-как соединили этот смысл с управляемым знаком Рака процессом, растворением. Отец Пети был военным в мирное время, и для него мы выбрали в символы дверь; я добавила нужный знак в шаблон, и Петя отправился наконец-то выдавливать черты на металле.

У него должен был получиться выпуклый узор на удлинённом треугольнике в две фаланги длиной. Потом мы вырежем его по контуру, края зашлифуем, а в верхнюю часть проденем нитку. Такие пластинки — от двух до двенадцати — надевают на крылья подсвечника. Горячий воздух от свечи поднимается вверх, толкает лопасти, и фигурки вращаются вокруг основы, разбрасывая вокруг тени и показывая им скрытые в знаках идеи.

Тёмная часть зимы — хорошее время, чтобы впервые попробовать увидеть сияние, недоступное человеческому взгляду; ещё лучшее, чтобы говорить о тенях, вестях, видениях и предсказаниях.

Пока моим ученикам не могли открыться глубокие абстракции, но это не значило, что им не следует стараться. И, снова и снова разбирая эмблемы табеля и дополняя шаблоны теми смыслами, которые мои ученики хотели выразить, я приглушила верхний свет и говорила сперва о том, что алюминий не терпит грубости.

А потом — о том, как намерение становится вещественным, и о том, как душевное движение отражается в эфире, и о том, что каждое зерно идеи падает в тонкие слои, и не всегда можно сказать, какое из них прорастёт. Я позволила словам течь, а голосу — становиться всё тише. В начертанных школьниками линиях пока нет чистоты и почти нет силы, но даже искры её, вложенные собственным трудом, стоят гораздо больше бездумных поделок.

Я прикрыла глаза. Эфир открывался мне покоем и теплом. План мудр; Всевышний милостив. Человек ропщет на отмеренную ему судьбу лишь потому, что не понимает её значения. Разве не вижу я сейчас смысла в своём служении, даже если никогда его не желала?

Я почти произнесла благословение, когда девчоночий голос произнёс звонко:

— Натлексевна! Оно светится!!

🜛🜛🜛

— Светится?

— Ой! Светится!!

— Ты как это сделала?

Я поднялась, и гомон подутих: школьники часто забывали меня бояться, но шлейф энергий, тянущийся за каждым служителем, вырванным из эфира, даже последним хулиганам внушал некоторый трепет. Голоса стихали, головы опускались ниже, а когда я подошла к предпоследнему столу в среднем ряду, на класс упала взволнованная тишина.