Когда мой гроб открыли, я тряслась вся. Мне подали руки, подняли рывком, поставили на колени, положили на голову венок. Я получила свой знак служителя и ушла к скамье для плакальщиц на подгибающихся ногах.

А Костя принёс мне чай и болтал о глупостях, пока у меня стучали о кружку зубы. Потом мы сидели в обнимку, шепчась о том, что всё-таки не умерли. Потом — целовались; сперва было глупо и мокро, а позже — хорошо. И свежевырытая могила, в которой меня только что хоронили, нам ничем не мешала.

В общем, мне не чужда кладбищенская романтика. Но Диму я всё-таки звала не целоваться.

— Я хотела послушать эфир, — честно призналась я, пока не дофантазировалась до чего-то совсем не того. — Осмотреться. Сравнить следы усопших и надгробия. Говорят, у вас здесь есть неучтённый мертвец.

Дима закатил глаза.

— Он и к вам забрался в голову?!

— Кто?..

— Этот… Лыткин! Столичный хлыщ, любитель дешёвых сенсаций!

Я не сказала бы, что Лыткин произвёл на меня впечатление охотника за сенсациями. В нём, конечно, считывался журналистский азарт, но о своём деле он говорил серьёзно и с уважением. А поездки в Семск и в Дивноводное аж из самой Радолы едва ли можно было назвать дешёвыми.

— Он достал всех местных, — доверительно сказал мне Дима. — Вы слышали? Марфа Валерьевна вчера спустила на него пса, так он уже сегодня припёрся опять, «с сосисками для собачки»!

Я хмыкнула.

— А Марфа Валерьевна?

— Растаяла, — буркнул Дима. — К Беляшу у неё большая слабость… да, да, пса зовут Беляш, можете хихикать, сколько хотите! Но вопросы Лыткин задаёт дурные. Хотел знать, посещает ли княжна ванны и если да, то с кем… в любую дыру пролезет без мыла и приличиями подотрётся.

Последняя фраза так явно была цитатой из Марфы Валерьевны, что я рассмеялась.

— А вас он подозревал в том, что вы ходячий мертвяк.

— О да!

Дима очень убедительно изобразил монстра из фантастического фильма: со скрюченными пальцами, вытянутыми вперёд руками, высунутым языком и глазами в кучу. Я снова засмеялась, а потом посерьёзнела:

— Дурные вопросы или нет, но я, как служитель, не могу отказать в ответе спрашивающему. Равно я не могу отрицать свидетельства лишь потому, что мне не нравится свидетель. Я приносила клятвы.

«К тому же, если я не найду никакого лишнего трупа, мне придётся ещё раз задуматься о том, что же всё-таки рычит в вашем прекрасном кедровом лесу».

Дима потряс руками и промычал что-то на кладбищенском.

— Так вы пойдёте или нет?

Он всё-таки бросил изображать монстра, но снова закатил глаза так, словно я приговорила его не меньше чем к службе золотарством. И всё-таки согласился:

— Ну конечно, Наташа. Кто же будет спасать вас от толпы напророченных Лыткиным мертвяков? Как думаете, мне лопату взять — или лучше топор?

🜛🜛🜛

Никакой толпы мертвяков на кладбище Дивноводного, разумеется, не было. Живых не было тоже: посещать усопших принято на седмицу после службы, а хоронить нынче в посёлке было некого (что, в общем, и к лучшему). Я взяла из привратницкой свечи и плошки, щедро и крупно нарисовала знаки. Дима с деланно-серьёзным лицом примерился к лопате, но я посмотрела на него укоризненно — он поднял руки, сдаваясь, а потом с лукавым видом показал мне привешенный к поясу нож.

Откровенно говоря, я не хотела бы знать, сколько ещё и чего именно можно найти в многочисленных карманах его огромной куртки. Мне казалось, в них при желании можно спрятать оленя.

Здесь, у новых ворот, были могилы примерно пятидесятилетней давности. Я хотела привычно поклониться, но оборвала себя: если уж кланяться, то всем, а от этого к концу кладбища у меня наверняка отвалится шея, да и начертить столько знаков я не смогла бы даже на самом пике своей силы. Дима деловито поставил ветку с жёлтыми листьями в общую вазу на развилке и на этом явно счёл свои обязательства выполненными.

— Что вы будете делать? — поинтересовался он, отковыривая с надгробья поблизости то ли засохший мох, то ли птичье дерьмо. — Или не болтать вам под руку?

— Да нет, — рассеянно отозвалась я. — Я люблю говорить за работой… знаете, может, я не зря стала учительницей. Можно безнаказанно разговаривать о том, что мне интересно…

— У вас очень одухотворённый вид.

— Грибами пахнет.

— Грибами?

— Древесными.

Я приоткрыла глаз и поняла, что Дима разглядывает меня с таким выражением, словно я была какой-нибудь уникальной болячкой или что-то в этом роде.

— У меня хорошее обоняние, — вздохнула я. — А здесь влажно.

Грибы я собирать, к слову, не умела — из всех них я уверенно отличала разве что мухоморы. Зато умела мыть и чистить, потому что в бабушкином ресторане не забалуешь: хочешь или не хочешь, умеешь или не умеешь, а в пору заготовки она непременно закажет целую машину, и вся семья окажется заперта в грязном цеху на неделю.

Это я и рассказывала Диме, постепенно расслабляя мышцы, отпуская сознание вверх и настраиваясь. Чувствовать в земле погребённые тела умеет любой служитель, разница лишь в точности и в том, насколько тонкие следы ему удастся найти.

Покойники растворяются в сущем с разной скоростью, и никто не берётся объяснить точно, от чего это зависит: это не связано ни с материалом гроба, ни со свойствами почвы, ни с разложением как таковым. Отпечаток оставляет не сама телесная оболочка, но душа, которая её населяла. И даже когда сама душа ушла…

На самом деле, я не могла назвать себя большой специалисткой в вопросах посмертия. Но почувствовать, конечно, умела и знала, что если Евгений Рябов действительно покоится здесь, я почти наверняка смогу его обнаружить. Десять лет — немалый срок, но и не такой уж большой. Его след не должен был растаять полностью, особенно если он не был похоронен по ритуалу.

Я медленно повращала головой, привыкая к своему обновлённому зрению и отсеивая совсем уж слабые отголоски. Рядом обнаружился только один сравнительно недавний покойник: некая Лапина Мария Фёдоровна скончалась в возрасте девяносто восьми лет и была прихоронена к мужу, которого она пережила почти на полвека.

— Пойдёмте, — велела я Диме, позволяя взгляду растекаться по круге. — Хорошо бы обойти всё до темноты.

Он только вздохнул и послушно подал мне локоть. Я с благодарностью приняла помощь: дорожки на кладбище чистили, но я всё равно опасалась запнуться и полететь лицом в оградку.

— У вас глаза стали странные, — сказал Дима, пока мы брели мимо спящих старых надгробий. — Светлее, что ли? Вы как будто смотрите насквозь.

— Это эфир. Его проявления обычно видятся людям белыми… у вас хорошая чувствительность, не все замечают. Вы не хотели стать служителем? Природная склонность помогает всякому ищущему истины.

— Я староват уже для послушника.

— В Орден приходят и пожилые люди. В моём ученичестве в Ложе ходил послушником дедушка лет восьмидесяти. Он говорил, что совершил много грехов, и желает осознать их до конца и принести в мир хоть немного света своим служением.

— И у него получилось?

— Умер через полгода. Минутку, сейчас… вот здесь… Павел Кулагин, погиб в тридцать восьмом году. Почему без отчества?

— А?

— И лежит здесь один…

Могила была не очень ухоженная. Я заподозрила, что след самого Павла стёрся за давностью, а чувствую я сейчас другого покойника, но эта догадка не подтвердилась: как бы я ни усиливала взгляд, в земле не проявилось даже намёка на другую тень, хотя кладбище вокруг расцветилось бледными пятнами.

Я нажала на висок, возвращаясь к прошлому рассеянному вниманию. Эфир кружил вокруг меня, сила текла по позвоночнику и колола кончики пальцев. Серебро на запястьях казалось почти горячим.

Это не трудно — смотреть на могилы. Жалко только, что их так много, вряд ли я управлюсь за один день. Это Лыткину легко предлагать всякие глупости, работать-то — не ему.

— Я его помню, — поразмыслив, сказал Дима. — Павла Кулагина. Он приезжий был, сирота, говорил, что имени отца не знает, а фамилию ему в приюте написали. В котельной работал.