— Дима?..

— Не понимаю эти ваши орденские штучки, — сказал он, будто не расслышал вопроса. — Помирать вот так — это тоже Тайное знание?

— Да нет же! Просто… я совсем недавно сошла со ступеней. Моя сила иссякает. Я неправильно оценила свои границы…

Дима скосил на меня взгляд, а потом снова отвернулся.

— У нас в училище был один служитель. Лет тридцать, может чуть меньше. Обычный, мужик как мужик. Анатомию хорошо сдал, вообще такой… увлечённый. А в больнице его как-то пациент узнал. Благодарил, руки тряс. Что-то там с сердцем у него.

— Плакал?

— Кто, пациент?

— Служитель.

Дима хмыкнул.

— Не знаю.

Кедры проносились мимо, сливаясь в одну рыже-чёрную стену. Мохнатые верхушки лежали кружевом поверх серого неба. Ночь была облачная, не видно ни звёзд, ни луны.

— Я плакала неделю. Или больше, не помню. Это в августе было, лето, закаты эти кровавые. А я ревела белугой, собирала вещи и ревела, Костя говорил…

Я запнулась, но не договаривать теперь было бы глупо.

— Мы встречались с ним, долго. У него было посвящение на две недели раньше моего, и он справился, молодец. Говорят, у него хорошие шансы стать магистром. У меня тоже… были.

Я знала, конечно, что могу и не стать магистром. Все это знают; это высота, доступная единицам. Я умела представить себе будущее и без магистериума.

Тогда я ещё не знала каким будет моё последнее посвящение.

…Мы отдаём себя служению. Оно одно становится нашим космосом, оно одно владеет нашими душами. Всякая иная привязанность должна быть сожжена, чтобы…

Там была она — тёмная комната. Чернота безо всякого света. В ней нужно было развести пламя — из всего, что было тебе дорого. Отказаться от семьи, от дома… от любви.

Я сидела там, в темноте, и знала: за дверьми комнаты меня ждёт Костя. Костя, который две недели назад символически сжёг в такой комнате меня — а потом пришёл в нашу квартиру и сказал, что это посвящение проще всех, что были раньше.

А я была слепа. Я ему верила.

🜛🜛🜛

В больнице Ерша было тихо — в приёмном мы были одни, и горела только половина ламп. Диму встретили, как родного: он сдал меня с рук на руки рентгенологу, а сам убежал обсуждать со старшей медсестрой всё то, что ему нужно было из обеспечения, «раз уж всё равно приехал».

Врач был угрюм и неразговорчив — неудивительно, по такому-то времени; судя по часам в коридоре, была как раз середина ночи. Клеёнки пахли спиртом и чем-то кислым, в комнате было здорово холодно. Потом, пока готовились снимки, уже другой доктор светил мне в глаза фонариком.

— Два ребра, Димка, — укоризненно сказал рентгенолог. — Ты чего с ней делал-то?

— Качал, — мрачно буркнул он. — Хрен знает сколько.

Врач посмотрел на меня внимательнее. Наверное, для человека, едва не отдавшего Богу душу, я была подозрительно бодра.

— Служительское, — лаконично пояснил Дима.

— Хм. Ну, девушка, пойдёмте, бинтов на вас намотаем. Тугая повязка, двигаться медленно и аккуратно, тяжести не поднимать, спать на спине! А так-то всего два ребра, трещины без смещения. Молодец Димка.

Заняло это не так-то мало времени, а пресловутая тугая повязка сдавила меня так, что стало трудно дышать. Сидеть приходилось с неестественно ровной спиной, словно я проглотила магистерский посох. Ещё мне сделали пару уколов, почти незаметный и болючий, и влили капельницей здоровенную бутыль какой-то дряни. Когда Дима плюхнулся на кушетку рядом и объявил, что расходники ему ещё собирают, я прикрыла глаза с облегчением: это значило, что пока можно было не вставать.

В приёмном всё ещё было тихо и пусто, даже за постом никого не оказалось — кажется, сестру позвали в кабинет, но что там был за пациент, я не поняла. Длинная лампа над нами мигала: один конец то почти совсем гас, то вспыхивал белым светом. Дима аккуратно погладил мои пальцы.

— Я, выходит, тоже перестарался.

Я неубедительно махнула на него рукой. Уж о том, что при реанимации частенько ломают рёбра, я знала; трещины — это всего лишь трещины, а бывает, что осколки костей протыкают лёгкие.

— Ты всё сделал, как тебя учили, — вымученно улыбнулась я. — И я не умерла. Спасибо.

— Да уж… отличное вышло бы свидание.

— Зато нести было бы недалеко!

— Недалеко?! Час везли бы до Афанасьевской, а там пока все эти документы и холодильники! А так, — он широко зевнул, — у меня есть шанс уснуть хотя бы утром.

— Так ты меня спасал, чтобы не возиться с документами? — деланно строго спросила я. А потом спохватилась: — Тебе водить-то можно в таком состоянии?

— Нормально. Адреналином шарахнуло… Наташа, не делай так больше.

Я отвела взгляд. Я не смогла бы сказать, как именно — «так»; а, значит, не могла обещать, что этого больше не случится.

— Я буду осторожнее.

Дима мрачно фыркнул и стёк по кушетке, заложил руки за голову, уставился в мигающую лампу. Из-за повязки я не смогла бы повторить этот фокус, поэтому смотрела прямо, в пустую зеленовато-голубую стену.

Помолчали.

— Ваши орденские штучки… — негромко сказал Дима. — А говорят, что всё это о вере и концентрации.

— Так и есть.

— Ты стала верить меньше? Поэтому иссякает сила?

— Что?.. Нет, конечно. Нет! Тебе не рассказывал друг из училища? Это не тайна.

Дима пожал плечами. Он всё ещё выглядел немного раздражённым, а на меня поглядывал с беспокойством. Мне было отчаянно перед ним неловко: по всему выходило, что он испугался больше меня.

Я-то не помнила, как умирала на кладбище.

— То, что мы называем силой, не существует само по себе, — медленно начала я. — Нет никакого запаса внутри, который позволяет нам делать то, что мы делаем. Это скорее про… связь. Про умение чувствовать, умение слышать. Можно сказать, что мы черпаем силу из эфира. Этому кто угодно может научиться, я буду давать школьникам упражнения…

Я вздохнула. Дима слушал молча, лампа мигала, стрелка часов медленно ползла по циферблату. Так себе момент для лекции по мистическому учению; или, может быть, как раз подходящий.

А научиться может кто угодно, конечно.

Но далеко не у всех по-настоящему получается.

🜛🜛🜛

Моя первая наставница говорила, что навык касаться эфира ничем не отличается от множества других навыков. Никто не рождается с талантом садиться на шпагат или крутить фуэте, никто не умеет с младенчества рисовать тела вращения или читать ноты с листа, и даже если ребёнок имеет «отлично» по физике, это совсем не значит, что из него получится инженер. Всё, что по-настоящему важно, всегда чего-то стоит — в первую очередь времени и старания.

Труд нельзя заменить талантом. Самый одарённый ученик, с юного возраста умеющий видеть знаки, никогда не станет служителем, если не будет делать упражнения и заучивать значения символов. Так же самая пластичная девочка не станет балериной, если не проведёт свои тысячи часов у станка.

Мы учимся. Проводим дни за нудным чтением, рассуждениями о высоком, черчением и зубрёжкой. Стискиваем зубы, пока ляпис разъедает кожу. День за день укрепляем свою связь с тонким планом, расширяем свой диапазон чувствования. И чем дальше, тем больше мы можем получить из эфира.

А ещё чем дальше, тем сложнее продолжать расти. Есть вещи, которых почти невозможно добиться одним только старанием. Как раз для таких вещей и нужен Орден.

— Все, кто приходят к четвёртой ступени, становятся частью Ордена. Это как, я не знаю… профсоюз?

— Э-э?

— Плохое сравнение? Извини, у служителей не бывает настоящих профсоюзов. Но есть взносы и есть стипендии, только… не денежные.

Пока ты поднимаешься по ступеням, Орден делится с тобой силой. Ты черпаешь из эфира и из своей связи с Орденом, из общности с тысячами других служителей. Ты черпаешь — и потому можешь больше, и твоё понимание тонкого плана становится глубже. Орден верит в твоё будущее и вкладывается в него, позволяя тебе расти.