— Нет у нас больницы! — рявкнул Уэмо. — До Афанасьевской здравницы час езды, но там из медицины только морг, минералочка и физиотерапия! А Димка ругался всякой своей терминологией!

— Вы не служите исцелением. При чём здесь вы?

И почему Дима не делал какие-нибудь уколы? Я не очень разбиралась во врачебном деле, но предполагала, что в арсенале фельдшера должно было быть что-нибудь существеннее ругани и помощи местного шамана.

— Твой дух почти оторвался, — сухо сказал Уэмо, проходясь веником по ковру. Я закашлялась — рёбра отозвались жгучей болью. — Потому что мозгов у тебя куда меньше, чем гонора!

Я нахмурилась и отошла к дверям, чтобы не мешать подметанию. Уэмо махал веником так, словно прорубал топором дорогу сквозь кустарник.

Дух оторвался. Наверное, я ушла слишком далеко в эфир, дальше, чем позволяла мне моя сила. Так далеко, что едва не стала его частью, едва не растворилась в нём навсегда. В Ордене это считается почётной смертью; так уходят пожилые служители, когда понимают, что конец их тела уже стоит на пороге. Вместе с последним вдохом они уводят сами себя в высокие слои. Это высшее проявление духовности — оставить после себя тело, которое не требует отпускной молитвы.

Правда, я вовсе не собиралась умирать. А в том, чтобы уйти в эфир случайно, нет совершенно никакого блага.

Шаманы умеют что-то делать с душами. Даже девчонка Соня Чернова смогла проводить кошку, а Уэмо наверняка знал куда больше неё. Я слышала болтовню, что шаманы умеют даже приглашать ненадолго ушедший дух, чтобы дать ему возможность проститься с родными. А уж если дух пока не пересёк грань…

— Спасибо, — серьёзно сказала я. — Это была бы неблагая смерть. Я благодарна вам за помощь.

— Дура, — презрительно бросил Уэмо.

Потом он собрал пыль на совок и с издевательским поклоном пропустил меня вперёд в дверях. Комната с ковром была частью дома — мы вышли в прихожую со вполне обычным умывальником и шкафом, из которого торчал рукав расшитой перьями хламиды. Сейчас Уэмо был одет вполне обычно, в штаны и простую рубашку, только пальцы были унизаны кольцами из резной кости.

Дом был тих. За окнами сгустилась плотная ночная темнота. Я зябко подёрнула плечами и поморщилась от стреляющей боли в боку.

— Я их выгнал, — безразлично сказал Уэмо. — Чтоб не болтали под руку. Чай будешь, инквизиторша? Только дряни твоей серябряной, уж извини, не держу!

— Что именно вы со мной сделали?

— Позвал, — буркнул Уэмо. — Ты молодая, время ещё не пришло. Не так и сложно. Не бубни.

— А… кровь?

— Это курицы.

— Вы убили курицу?

— И на бульон пустил! — буркнул он. — Дурой не будь, ритуалы на смерти запрещает здравый смысл, а не Орден. Я взял-то всего ничего, бегает уже где-то твоя курица.

Строго говоря, курицы умели бегать и вовсе без головы. Но напоминать об этом Уэмо я не стала: он и так выглядел ужасно недовольным.

— А знаешь что? Нудная ты больно, обойдёшься без моего чая. Вещи свои с веранды забери и проваливай.

— Спасибо, — повторила я. — Я благодарна.

Уэмо только что не плюнул мне вслед.

Я хотела бы заглянуть в эфир, чтобы убедиться, что не увижу здесь следов дурного ритуала, а в себе — тени гостя. Но, кажется, касаться сейчас эфира было бы действительно не очень умным поступком.

Мои свитер и пальто валялись на веранде на табурете. За ними пришлось наклониться — это далось мне нелегко, и потом я ещё долго стояла, тяжело дыша и смаргивая мух в глазах. Через двор я ковыляла, прижимая руки к груди и морщась.

За забором пыхтела дымом красная машина. Сам Дима стоял, облокотившись на капот и сложив руки на груди, а при виде меня безапелляционно распахнул широкую заднюю дверь.

— Залезай.

Я обняла себя руками и кивнула. Ему пришлось помочь мне забраться в машину: ступени оказались слишком крутыми. Сиденье здесь было только одно, большую часть пространства занимала застеленная клеёнкой каталка, но от чести её занять я категорически отказалась — не так уж мне и плохо. Дима самолично застегнул на мне ремень и подёргал его для верности, велел поменьше двигаться, прикрутил стекло в окне.

Я смотрела безучастно. В голове было пусто и гулко, пахло спиртом. Заурчал громче двигатель, погас свет в салоне, Дима включил фары и поправил зеркало. Машина тронулась, а я вдруг вздрогнула, вглядываясь в кусты.

Там виднелось что-то белое, и я не без удивления опознала в светлом пятне курицу. Она была жива и с головой; на шее виднелся окровавленный бинт.

А глаза были совершенно стеклянные, слепые.

🜛🜛🜛

— А… куда мы едем?

Мы как раз миновали поворот на Солёную. В ночной темноте, разбиваемой только фарами и редкими фонарями на чужих верандах, я сама легко могла бы пройти мимо. Но то я, а Дима не был в этих местах случайным гостем.

— В Ёрш.

— В Ёрш?..

— В больницу.

— Зачем… в больницу? Уэмо…

Я растерялась и не договорила. Уэмо — не служитель исцелением. По правде, я даже не могу точно объяснить, что именно он делает и как. Но я ведь больше не умираю, верно?

— Уэмо не врач, — сухо сказал Дима.

— Но…

— Не говори под руку, умоляю.

Я смешалась. Дима выглядел сердитым, говорил отрывисто и нервно постукивал по рулю пальцами. Странный такой.

На самом деле, не так чтобы я отлично себя чувствовала. Больше всего хотелось заползти под одеяло и забыться — и я не отказалась бы, конечно, от того, чтобы кто-нибудь затопил в доме печь и принёс мне толчёной картошки с молоком. Меня всё ещё мутило, в глазах плясали мухи, тело болело и жаловалось.

В Ордене я непременно зашла бы к служителям. Немного ворчания, тёплые руки на коже, всплеск эфира — а дальше мне рекомендовали бы немного отдохнуть, и уже назавтра можно было бы спокойно вернуться к работе. Обычная медицина, к сожалению, была делом куда менее приятным. Последние пятнадцать лет я бывала в поликлинике только для того, чтобы обновить прививки, и с удовольствием продолжила бы эту традицию.

За окном мелькали кедры. Лиственные деревья совсем облетели и потерялись в хвое смешанного леса, будто их и вовсе не было. Мы миновали автобусную остановку с оленем, свернули на шоссе. Навстречу прогромыхал длинный грузовик — и только тогда Дима разжал челюсти и шумно выдохнул:

— Ты меня напугала.

— Бу, — неуверенно сказала я.

Он не рассмеялся, только глянул на меня через зеркало заднего вида и сжал пальцы на руле.

Я его напугала. Он — испугался. Это было неловко, но вместе с тем немного приятно: за меня давно никто не пугался. Инквизитор — опасная работа; семье я не рассказывала подробностей, а другие служители привыкли к гостям не меньше меня.

— Так не должно было быть. Это… можно сказать, несчастный случай.

Или моя собственная дурость. Дурость больше, чем случай, но Диме об этом знать необязательно.

— И часто с тобой такое бывает?

— Первый раз.

— Что с этим делают? Орденские лекари?

— Ничего не делают.

— Почему?

Я пожала плечами, но он, наверное, этого не видел.

— Это не болезнь, — наконец сформулировала я. — Я неверно оценила свои возможности, поэтому…

Дима сказал себе под нос что-то грубое — я не расслышала слов, но это точно не были комплименты. Зябко дёрнула плечами, попыталась устроиться поудобнее. Пальто в машине задралось и скосилось, но у меня никак не получалось его поправить: тело отзывалось на каждое движение болью.

Может, Дима и прав со своей больницей. Хотя что обычный врач сделает всего-то с россыпью синяков? Разве что посоветует в следующий раз падать аккуратнее.

— Включить печку?

— Не знаю…

Что точно произошло дальше, я не помнила — кажется, моя голова была даже менее светла, чем думалось в начале. Я просто моргнула, пальто оказалось сложено на огромном белом ящике с загадочными врачебными штуками, на мне лежал клетчатый плед, а машина скользила по дороге дальше.