Кровь. Много крови.
Магический удар прожег одежду и плоть между лопаток — я увидела рану, когда попыталась перевернуть его. Черную, обугленную по краям, с пульсирующими алыми прожилками, расходящимися в стороны, как корни ядовитого растения. От раны поднимался пар, и запах стоял тошнотворный — горелая плоть, смешанная с чем-то химическим, неестественным.
— Уна! — закричала я. — Уна, помоги!
Но Уна уже действовала. Она метнулась к двери и захлопнула ее перед носом седьмого наемника. Засов — старый, ржавый, но еще крепкий — вошел в пазы с лязгом. Снаружи раздался крик ярости, потом удары в дверь — тяжелые, ритмичные, сотрясающие весь дом.
— Они снаружи! — выкрикнула Уна. — Еще люди! Много!
Я не слушала. Я склонилась над Гррашем, пытаясь остановить кровь. Рана была глубокой, слишком глубокой. Магия, ударившая его, была не просто темной — она была разъедающей, продолжала расползаться по телу, отравляя кровь. Я видела, как черные прожилки тянутся от раны к шее, к плечам, к позвоночнику.
— Нет, — шептала я, прижимая ладони к ране. — Нет, нет, нет…
Его глаза были открыты. Серые, ясные, они смотрели на меня и в них не было ни страха, ни боли. Только спокойствие. То самое, невыносимое спокойствие, которое бесило меня с первой нашей встречи.
— Арьяна, — произнес он, и голос прозвучал тихо, но отчетливо. — Уходите.
— Замолчите!
— Здесь больше нельзя оставаться. Их слишком много. Уходите через подвал. Я задержу их.
— Вы даже стоять не можете! — Я прижала ладони сильнее, чувствуя, как кровь просачивается сквозь пальцы. — Вы не задержите никого! Вы умираете!
— Я знаю. — Он попытался улыбнуться той самой улыбкой, которую тренировал перед зеркалом. — Но это рационально. Один против многих. Если я останусь, у вас будет время уйти.
— Я не уйду!
— Арьяна…
— Замолчите! Слышите?! Просто замолчите!
Я не заметила, как начала плакать. Слезы катились по щекам, падали на его лицо, смешиваясь с кровью и потом. Я плакала и не могла остановиться — впервые за много лет, с тех самых пор, как хоронила отца. Тогда я сказала себе: «Всё. Больше никогда. Никто не увидит моих слез». И вот теперь я рыдала над умирающим орком, и мне было всё равно, кто это видит.
— Вы не можете умереть, — сказала я, глотая слезы. — Вы обещали. Вы клялись Степью и прахом предков. Вы дали слово.
— Я помню. — Он поднял с трудом руку, превозмогая боль, и коснулся моей щеки. Его пальцы были холодными. — Но Степь иногда забирает свои клятвы обратно. Это… нормально.
— Это ненормально! Это неправильно! Вы не можете уйти! Вы… — Я замолчала, потому что слов не было. Потому что всё, что я хотела сказать, было слишком большим, слишком важным, слишком страшным, чтобы облекать это в слова.
Но он понял. По его глазам я видела, что он понял.
— Я знаю, — прошептал он. — Я тоже.
Дверь содрогнулась от нового удара. Снаружи кричали люди — много людей. Ратмир привел не шесть наемников. Он привел целый отряд. И теперь они ломились в дом.
— Госпожа! — Уна дергала меня за рукав. — Нужно уходить! В подвал! Сейчас!
— Я не оставлю его!
— Значит, тащите его с собой!
Я посмотрела на Грраша. Он был огромным даже для орка. Тащить его в одиночку было немыслимо. Но выбора не было.
— Простите, — сказала я, подсовывая руки ему под мышки. — Будет больно.
— Ничего. — Он снова попытался улыбнуться. — Я терпел и худшее.
Я потянула его, и он застонал, стиснув зубы. Рана на спине пульсировала алым, черные прожилки расползались дальше. Но он не кричал. Только дышал часто и хрипло, и каждый вдох давался ему с трудом.
Уна подхватила его с другой стороны. Вдвоем мы поволокли его через кухню к потайной двери в подвал. Каждый шаг давался с трудом. Грраш был тяжелым, как скала, и с каждым движением его дыхание становилось всё более прерывистым.
Сзади трещала входная дверь. Наемники били в нее чем-то тяжелым, наверное, тараном. Доски трещали. Засов гнулся.
— Быстрее! — крикнула Уна.
Мы втащили Грраша в подвал. Я захлопнула дверь и задвинула засов: старый, покрытый ржавчиной, но всё еще надежный. Уна уже спускалась по лестнице, освещая путь свечой.
В подвале было холодно и темно. Фамильная коллекция мерцала на полках — растения, которые моя прабабка собирала по всему миру. «Лунный мох» светился бледно-серебристым. «Слезы грозы» искрились синими прожилками. А в дальнем углу, под стеклянным колпаком, пылала алым «Степная кровь».
Мы опустили Грраша на пол — на старый тюфяк, который Уна предусмотрительно притащила в подвал еще после пожара. Он лежал, закрыв глаза, и дышал часто и неглубоко. Черные прожилки уже добрались до шеи и ползли к лицу.
— Он умирает, — прошептала Уна.
— Он не умрет. — Я встала и подошла к полке с «Лунным мхом». — У нас есть лекарства. У нас есть растения. Мы можем…
— Госпожа. — Уна схватила меня за руку. — Вы же видите. Это не простая рана. Это темная магия. Ее не вылечить примочками.
— Тогда что?! — Я вырвала руку. — Что мне делать?! Просто сидеть и смотреть, как он умирает?!
Я снова заплакала. Слезы душили и мешали дышать. Я опустилась на колени рядом с Гррашем и взяла его руку, такую холодную, тяжелую. Его пальцы слабо сжали мои.
— Не плачьте, — прошептал он, не открывая глаз. — Вам не идет.
— Замолчите, — всхлипнула я. — Вы не имеете права умирать. Вы мой актив. Мой следователь. Мой…
Я замолчала, потому что нужное слово наконец нашлось. Оно было простым и страшным, и я боялась произнести его вслух. Но теперь, когда он умирал у меня на руках, бояться было уже нечего.
— Вы — мой, — сказала я. — Просто мой. Понятно?
Он открыл глаза. Серые, ясные, они смотрели на меня и в них было что-то, от чего у меня перехватило дыхание.
— Понял, — прошептал он. — Согласно параграфу…
— К демонам параграфы.
— …согласно параграфу первому Степного Кодекса о личных отношениях, — продолжал он, и в его голосе прозвучала слабая, едва уловимая ирония, — если одна сторона объявляет другую своей, это подлежит регистрации. В письменной форме. С печатью.
Я засмеялась сквозь слезы.
— Вы невыносимы. Даже сейчас.
— Я знаю. — Он закрыл глаза, и его лицо исказилось от боли. — Но это помогает. Отвлекает.
Сверху донесся грохот от входной двери, которая рухнула. Тяжелые шаги загремели по половицам. Крики. Звон разбитого стекла. Наемники обыскивали дом.
— Они найдут нас, — прошептала Уна.
— Не сразу. — Я посмотрела на потайную дверь. — Подвал замаскирован. Им потребуется время. Может быть, час. Может быть, два.
— А потом?
Я не ответила. Вместо этого я повернулась к полкам с фамильной коллекцией. «Лунный мох». «Слезы грозы». «Корень жизни». «Степная кровь». Десятки растений, каждое из которых обладало уникальными свойствами. Моя прабабка знала их все. Моя бабка — почти все. Моя мать — половину. Я — лишь малую часть.
Но кое-что я знала.
Я взяла с полки маленький пузырек с маслом «Лунного мха». Протянула Уне.
— Смажь ему рану. Это замедлит распространение темной магии. Не вылечит, но даст нам время.
— А вы?
— А я попробую кое-что другое.
Я подошла к дальней полке туда, где под стеклянным колпаком мерцала «Степная кровь». Цветок словно чувствовал мое приближение — его лепестки засветились ярче, тычинки запульсировали золотым светом.
Моя прабабка говорила: «Степная кровь» может усилить любую магию. Любую. Даже целительскую. Даже ту, которой ты не обладаешь. Но цена…
Я знала цену. Прабабка заплатила ее, когда пыталась спасти моего деда от лихорадки. Она использовала лепесток, которым вылечила его. Но ее собственная магия после этого иссякла навсегда. Она стала обычным человеком. И умерла через год, потому что ведьма, лишенная магии, умирает быстро.
Я посмотрела на Грраша. Его дыхание стало еще более прерывистым. Черные прожилки подобрались к вискам.
Я сорвала лепесток.
— Госпожа! — Уна в ужасе вскинула руки. — Вы не можете! Это убьет вас!
